Евгения Федорова. Посвящение Главная  | Оглавление 
Ближний Свет


У меня волшебная машина, - сказал он и ласково похлопал по зеленому капоту так, словно это был вовсе не кусок железа на четырех колесах, а нечто живое, например, любимая лошадь. Кстати сказать, отец не умел ездить верхом, с трудом держался в седле, чем вызывал у меня всегда потаенную улыбку.

“Я могу только шагом или галопом,” - говорил он, а я всегда с сарказмом думала, что на галопе он больше похож на мешок с зерном, чем на наездника.

Но машину он свою любил. При этом почти никогда не мыл ее, ни минуты не провел под днищем, как делают обычно заправские автомобилисты.




-Чего же в ней волшебного, машина как машина, - пожала я плечами.

-Она бережет от беды, поняла? - возразил отец и, открыв дверцу, указал на панель приборов. –Видишь ту лампочку? Если она загорится – будь осторожна и жди беды. Десяточка всегда предупреждает меня о неприятностях. Представляешь, даже когда впереди менты и я превышаю, она горит! Словно у нее там локатор.

-Да ладно тебе заливать!

-Сама увидишь, - немного обиделся отец. Правильно, а кому по вкусу недоверие, даже когда речь идет о невероятных вещах! –Впереди все Симферопольское шоссе и дальше до самого Черного моря. Хотя, пожалуй, нам с тобой лучше не видеть, как она горит.

Было раннее утро сентября, и на Москву спустился белый легкий туман. Воздух был холодным, влажным, пробуждающим сознание ото сна. Он напоминал о том, что лето отступило, виновато улыбаясь последними теплыми лучами, а впереди нас ждет холод и пустота зимних ночей.

-Я за руль, - передернув плечами, я плюхнулась на водительское кресло.

-Само собой, - проворчал отец и зевнул. – Я по утрам не в форме, даже кофе мне не помощник.

Оттого что он зевнул, я тоже невольно зевнула и с укором посмотрела на отца.

Осень в Москве обещали холодную, с косыми ливнями и низкими облаками и, взглянув за окно как-то утром, мы с отцом единогласно решили отправиться туда, где все еще тепло. В конце концов, салазки зимы не такие быстроходные, как двигатель в восемьдесят лошадиных сил. Зиме понадобится много северных оленей, чтобы догнать нас, а тысяча восемьсот километров для настоящих авантюристов – ближний свет, тем более что путь до маленького поселка, зажатого между горами, мы давным-давно уже разведали.

-Завод Новосветских шампанских вин манит, - негромко сообщил отец.

-Пить вредно, - тут же напомнила я, выруливая на трассу Е95. –Лучше расскажи, как тебе жилось за границей? Тебе там не было одиноко?

-Чтобы не быть одиноким, нужно всего лишь побольше работать, - с секундной заминкой ответил отец. – Тогда на всякие глупости у тебя просто не останется времени. И сил. А в чужой стране только так и можно, потому что, как и везде, тебе там не рады.

Он помолчал.

Мне захотелось спросить, зачем же он сбежал работать в Швецию, потом уехал в Америку, но вовремя проглотила слова. Правда будет звучать только так: в Советском Союзе у науки в то время было нищее и жалкое будущее. Отец пытался заработать денег и сделать что-нибудь стоящее, изобрести спасительное лекарство, которое поможет человечеству. Он у меня герой! И не важно, что ничего не получилось. Ведь важны намерения и поступки. А результат… отрицательный результат говорит о том, что ты все же что-то сделал!

Туман медленно поднимался вверх и висел теперь призрачной, трепетной вуалью над дорогой, касаясь мягким брюхом верхушек елей, растущих вдоль обочины. Казалось, мы скользим в серых утренних сумерках по коридору мимо аккуратных километровых столбов, кропотливо высчитывающих проделанный нами путь.

-Но я не мог работать по выходным! – припомнил вдруг отец. А я и не ожидала, что он продолжит этот разговор. – Начальник у меня тогда был тот еще тип. Он из нас все соки выжимал! Впрочем, в Москве ситуация еще труднее была, и те, кто хотел работать по-настоящему, бежали за границу, поджав хвосты. А вообще, я был молод и не хотел сгнить в России. Хотел жить хорошо сейчас! У меня вообще всегда была мечта, ну, как у любого нормального человека. Я хотел жить в достатке.

-А что, по-твоему, достаток? – полюбопытствовала я.

-Хочу зарабатывать столько, чтобы никогда до старости не стирать белье. Чтобы каждый раз открывать новую пачку с чистыми носками и трусами!

Я приглушенно хохотнула. Ничего себе мечты! Но каждому свое.

- Ну вот, я скопил немного денег и купил старый “Сааб”. Я даже объяснить тебе не могу, что в те времена являла собой машина. Роскошь, мечта, гордость, настоящее достижение. В Москве вообще запчастей было не достать и друзья слали мне письма, чтобы я, когда поеду в Москву, прикупил им нужные части на барахолках. А оказывалось, все это, чтобы друзья друзей моих друзей починили свое разваливающееся на дороге авто, которому завидует весь микрорайон! А моя новокупленная машина вся была в пятнах от неудачной покраски. Цвета мокрый асфальт на момент покупки. Но когда-то давно, лет за 70 до того, как я ее купил… - он выдержал паузу, улыбаясь, показывая, что шутит, - была видимо розовая. В общем, розовые пятна проступили наружу.

Ты даже не представляешь, какая это была роскошь тогда. В Москве иметь машину вообще было верхом расточительства. Гаражи вскрывали, в машинах били стекла, их угонял. Твой дед – мой отец – писал мне в Швецию такие письма, что у него, стоит машину оставить, разбивают стекло и пытаются ее угнать. Да и машины тогда были в другом… состоянии что ли. Я помню его письмо мне, начинающееся словами: в Москву приехал своим ходом – это он с дачи ехал.

Она опять сломалась.

А у меня была иномарка. Слово то какое! Меня все упрекали тогда, что я не могу жить как нормальный человек, не вызывая зависти.

А машина была, скажу тебе, не очень. Мне казалось, что ей хочется проснуться, скинуть с себя налет старости и снова быть новой. Порой она заводилась с половины оборота, а иногда засыпала, и я не мог ее разбудить.

Изначально я покупал ее, чтобы ездить на работу, продавец обещал мне, что машина – сущий зверь, что никаких проблем с нею не будет. Ну да, ну да. Сааб был такой рухлядью, но мой брат все равно считал, что если ее перебрать и прикупить на местном кладбище машин кое-каких запчастей, то она еще побегает по России лет десять. Забавно тебе слушать?

-Очень! – закивала я. – Детство плохо помню. А страну еще хуже. Мое воспоминание об СССР – это бутерброды с красной икрой на вокзалах и соки в пластиковых баках в кафетериях. О! Еще китайские соевые сосиски в консервных банках. Ничего вкуснее в жизни не ела!

-Такое ощущение, что ты тут голодала, - шутливо подначил меня отец и осекся.

-Мда, - сделав вид, что ничего не заметила, поддержала я. – Все воспоминания о еде. Еще помню, как нашла 25 рублей одной бумажкой и, вместо того, чтобы отнести их домой, купила себе жвачек. Они тогда по рублю были. Рублей шестнадцать я принесла сдачи, а меня кажется еще и обругали словами: двадцать пять рублей, это мамина зарплата, а ты тратишь… она тогда подрабатывала, я помню. А вообще, у меня хорошее детство было, особенно когда ты приехал и подарил мне плюшевую лошадку! Давай, рассказывай дальше! Про машину.

-Ну, она с утра не заводилась почти никогда. Наверное, как и ты не желала рано вставать, - отец достал бутылку воды и предложил мне. Я отрицательно покачала головой. Напившись, он усмехнулся. – Пришлось мне пересмотреть цели, на которые я ее покупал. Теперь я тревожил ее только по выходным.

-Любой бы на ее месте радовался – работать два раза в неделю, вот счастье то! – я прибавила газу.

-Не гони, - тут же одернул меня отец. – Думаю, в ее возрасте даже два дня в неделю было чересчур. Но вообще она славно повозила меня по стране. Я побывал в национальном заповеднике (ну, большом таком зоопарке под открытым небом), где огромные зубры и страусы гуляли в просторных вольерах. Потом я ездил в музей динозавров. Ну что ты смеешься?

-Это для детей, - объяснила я.

-Ну, конечно! Они двигались, крутили головами, открывали и закрывали рты. Это теперь у тебя компьютерные игры с умопомрачительной графикой, Интернет и куча программ по каналу Дискавери, а тогда мы отродясь ничего подобного не видели!

Потом я хотел ехать на “Саабе” в Москву, чтобы перегнать его, но благо отец отговорил. Он мне тогда целую серию писем выслал, предостерегая. Мол, на дороге опасно, у тебя ее отберут. Наверное, он был прав. Ездить одному точно не стоило, но молодость, авантюризм диктовали другое поведение. И все же я продал ее перед отъездом...

-А помнишь, - внезапно спросила я, - как ты водил меня в геологический музей? Мне тогда лет шесть или семь было…

-Да, я как раз вернулся из Швеции. Это было перед самой поездкой в Америку. Давай снова сходим? Он был закрыт все это время на реставрацию, но вроде недавно открылся. Помню, ты тогда была в восторге, маленькая…

Я долго молчала от того, как ласково звучали последние слова отца. На самом то деле мы с ним были мало знакомы и все это время мама, которая была рядом, которая помогала и спасала, была просто мамой. А папа был ЛЮБИМЫЙ.

Если хорошенько подумать, что я знаю об этом человеке, который теперь гордится тем, что у него выросла взрослая дочь? Что она похожа на него, и иногда улыбается, как он, и говорит, как он?

А разве это важно? Ведь все, что нужно знать – это то, что он мой отец. Близость сердца не внушишь, понимание не навяжешь и никогда в жизни не заставишь любить силой. Любовь дочери к отцу никогда не бывает за что-то…

-А в Америке было тоже самое? – наконец спросила я.

-Нет, - засмеялся отец. – Там у меня была машина получше. А еще я ловил там водяных черепах. Они отлично клевали на подтухшее мясо. Я забрасывал леску с крючком и ловил их, но чаще крючок заглатывали такие толстые колючие рыбки, похожие на ершей. Из этих крючок не выдернешь, приходилось четвертовать!

-А суп черепаховый ел? – с любопытством спросила я.

-Ел, конечно. Знаешь, у меня такое ощущение, что они состоят из желе и сухой курятины. Я добавлял туда цыпленка, чтобы придать супу нормальный вкус. А иначе плавает в воде что-то мутное, но почти безвкусное. В общем, не советую.

-А черепах ты ел ради экономии или из гурманских соображений?

-И то и то, - отец отвернулся, глядя в окно. – Не скажу, что я там сильно богато жил. Все деньги старался откладывать, отцу посылал, вам немного. Вообще старался не расточительствовать, я же зарабатывать, не тратить ехал. Зато я там впервые устриц попробовал. Там вообще было много того, о чем у нас и не слыхали.

-Помню, как ты мне рассказывал про устриц этих, что их ешь, а они пищат, - я с укором погрозила отцу пальцем. – Я ведь даже поверила! Думала, уж кто-кто, а отец родной обманывать не станет…

-Это был не обман, а розыгрыш, - поправил он. – Не обгоняй, - он вцепился широкой ладонью в ручку двери.

-Не боись, не первый год вожу, - отмахнулась я.

Живописная дорога уходила с холма вниз, где раскинулись еще не начавшие желтеть перелески. На горизонте дорога вновь взбиралась вверх, и в очистившемся от тумана воздухе было видно далеко-далеко. Поднявшийся ветер раскачал деревья, порвал облака, через трещины в которых теперь виднелись синие всплески неба. Мутный солнечный круг по левую руку мерно плыл в облачной дымке.

-Вот ты спросила про одиночество, - напомнил отец. –Конечно было. Оно всегда приходит, когда ты нуждаешься в чье-то помощи, а вокруг чужие люди, которым нет до тебя дела. Тогда оно особенно острое. Я тогда ветрянкой заболел, а взрослые очень плохо ее переносят. Я думал, это черная оспа. Температура была за сорок, жуткая совершенно, болячки высыпали по всему телу, даже на подошвах. А платное лечение такое, что весь заработок разом бухнешь и еще должен останешься.

А еще мне другой раз машина ногу переехала. Я дорогу переходил на светофоре, только на проезжую часть ступил, как белая машина откуда ни возьмись! И двумя колесами мне по ноге.

-И чего?

-А ничего. Я до работы доковылял, нога болит, опухла, я через пару дней не выдержал, сделал снимок, а там перелом.

-Загипсовали?

-Ну да. Слушай, - через некоторое время спросил отец, - а как тот городишко назывался, в котором храм огромный? Выезжаешь, и словно бы все небо занимает? У него еще название такое доброе…

-Обаянь, кажется, мы его не спутаем, - припомнила я. – Он уже скоро...

Обаянь – город туманов, город призраков. Нам как-то довелось проезжать его ночью, когда густая дымка, словно дыхание невидимого дракона, окружила нас, делая мир сном. Свет фонарей не способен разрушить эту завесу, он делает городок волшебным, неосязаемым, словно отделенным от твоего сознания белым молоком непостоянства. Тени людей, силуэты домов, обрывающиеся в пустоте проспекты, ведущие в неизвестность улицы и над всем этим купола, которых не видно.

И хочется ехать медленнее, хочется остановиться и выйти в этот мутный коктейль, чтобы найти наконец ответ на простой вопрос: что там, где кончаются привычные нам вещи. Мир туманной Обаянии пропитан домыслами и легкой свежей влагой. Дай только волю своему воображению, и поплывут вдоль дороги доисторические чудовища из геологического музея, выйдут из подъездов призраки царей и цариц из детских сказок, столбы станут светящимися огромными светлячками, неподвижно повисшими над твоей головой.

Я вздрогнула, отрываясь от воспоминаний. Когда ведешь машину, нельзя вот так впадать в прострацию, тело, конечно, все делает на автомате, но я не уверена, что успею среагировать, если что-то случится…

-У аптеки там остановимся, пузо болит – куплю чего-нибудь, - попросил отец.

-А я думала, ты снова хочешь попасть в храм… - тихо пробормотала я, но он не услышал.

В данном случае слово “снова” относилось не к попаданию, а к желанию. Всегда, проезжая мимо величественного храма из красного кирпича, отец мечтательно замечал, что хочет посмотреть на него изнутри. И ни разу мы не нашли в себе достаточно энтузиазма, чтобы прервать путь, отступить от маршрута, в котором существовало только две точки: начало в Москве и конец в поселке Новый Свет.

Есть такие люди, которые с легкостью путешествуют. Они перемещаются от одного города до другого, не придерживаясь никакого плана, ночуют в ночлежках, сворачивают с пути по указателю на заинтересовавшее их место. Я сама не из таких. На пути для меня есть вехи, к которым я стремлюсь, гоню машину, превышая скорость от усталости. Запланировать остановку на полпути – это почти трагедия.



Город Обаянь всегда казался мне провинциальной деревней. Множество зелени, в которой утопали двух- трехэтажные дома, маленькие магазинчики, неспешно идущие люди. Здесь ты не увидишь суетливой людской толпы, и лица людей как-то добрее что ли, хотя я уверена, у них не меньше проблем, чем у жителей крупных городов.

И над всем этим возвышается, неколебимо унося к облакам золотые купола, храм из красного кирпича. Ты едешь по дороге, и он выплывает, словно волшебный замок, занимает всю дорогу и кажется, что ты сейчас врежешься прямо в него. Но дорога отворачивает, и он остается по левую руку. Думаю, отцу этот храм нравился своей мощью, словно уверяя, что есть в мире вещи, которые способны пережить даже крах всего. Ведь каждому хочется во что-то верить.

Мы остановились на небольшой площади за храмом, отец побежал за лекарствами, а когда вернулся – повторился ритуал.

-Хочу туда сходить, - сказал он и, постояв, сел в машину. А я, не испытывая такого стремления, взяла "ситуацию за руль" и завела машину. Уже вскоре Обоянь с ее храмом осталась далеко позади.

Время перевалило за полдень, когда небо, наконец, расчистилось и выглянуло пронзительное, но уже не такое теплое, как летом, солнце. Дорога петляла из стороны в сторону, по сторонам потянулись пологие склоны холмов, распаханные и засеянные рожью. Ее золотящиеся на солнце, горделивые стебли стояли плотно, словно бравые солдатики, поля колыхались, перекатывались волнами под легким ветерком, простираясь до горизонта, где их ограничивали березовые перелески.

Деревни одна за другой сменяли друг друга, и отец, взяв с меня обещание вести аккуратно и не обгонять, задремал, пытаясь восполнить отобранные у сна утренние часы.

Я вела машину и думала о всяких мелочах. Почему-то вспомнилось, как я поступила в институт. Нужно было сдать экзамен по химии, а я была в ней не сильна и ходила на дополнительные занятия. Отец, узнав об этом, рьяно взялся мне помогать – тогда он уже прочно обосновался в Москве.

Он обладал неким преподавательским талантом, волшебным свойством объяснять сложные вещи простыми, готовыми формулами. И хотя я не очень-то любила заниматься, вскоре с его помощью я была уже лучшей на дополнительных занятиях. И экзамен я сдала с удивительной легкостью! Но еще многие годы после окончания института мне снились кошмары, что я на экзамене и не знаю свой билет, а строгий неприятного вида дядька с масляной улыбкой качает головой и ставит мне неуд. Сейчас мне кажется, что подобные сны – это отголоски неуверенности в себе.

Потом я думала о свечах. В детстве моя комната была по ночам слабо освещена и сейчас я ассоциирую этот свет со свечой. Но, наверное тогда просто горел ночник.

Я просыпаюсь в постели, а рядом с кроватью стул и на нем сидит отец.

“Спи, милая”, - ласково говорит он мне.

И я послушно засыпаю.

А, проснувшись, вижу на стуле голографическую картинку с летящими над поросшим камышами прудом утками.

И отца уже нет.

До сих пор она ведь где-то валяется у меня, выкинуть рука не поднимается. Но я никогда не понимала, зачем он мне ее подарил. Детям обычно дарят игрушки, что-то, что можно применить, а картины – это для взрослых. Впрочем, дареному коню в зубы не смотрят.

Зато когда на восемнадцатилетие я попросила вручить мне памятный подарок, ты, папочка, подарил своей совершеннолетней дочери плюшевую синюю лошадку с розовой гривой. Честно говоря, я была удивлена и разочарована, этому коню я долго смотрела в зубы. Пока не решила отдать кому-нибудь из детей, но мама ее забрала.

Теперь это моя сама любимая игрушка.

Мы всегда встречались с отцом как-то неожиданно для меня, он вдруг появлялся, возникал, словно бы из ничего и вез меня куда-то, то в зоопарк, то в музей. А то вдруг взял меня с собой за границу. Мне вспомнилась поездка в Грецию на остров Крит. Мы ехали в арендованной машине, и играла музыка, пела девушка на греческом, и мы заслушались, завороженные голосом. И вот он был пляж и надо было выходить, а мы сидели, и отец вдруг как-то виновато шепотом спросил: Можно дослушать?

И меня накрыло таким облегчением, потому что песня была прекрасна и я сама собиралась спросить о том же. Мы глядели за окно, где на длинный песчаный берег набегал прибой, теребя белую тонкую пенку у самой кромки, и думали об одном и том же. Лишь бы эта песня не кончалась!



Отец проглотил ровно три ложки сборной солянки и, поморщившись, отставил тарелку в сторону. Аккуратно промокнул бумажной салфеткой губы – а манер, набитых за бугром, ему было не занимать – и громко позвал официантку.

Мы остановились в придорожном кафе, чтобы пообедать. Это был небольшой домик с широкой парковой для бесконечных фур, проезжающих мимо.

В кафешке были круглые столики без скатертей, на которых стояли вазочки с облезлыми искусственными цветочками. Сомнительное украшение, надо сказать.

В ожидании официантки, отец презрительно сообщил мне:

-Как же у нас в стране отвратительно готовят! Найти что-то приличное просто невозможно! Порою мне хочется вызвать повара и спросить его, что нужно делать с едой, чтобы так ее испортить! И сервис!... У тебя щи как?

Предчувствуя беду, я предпочла соврать.

-А потом мы удивляемся, что у наших детей у всех гастриты, - проворчал отец. – Если такое есть, гастрит – не самый худший результат. Девушка! Ну, сколько можно?!

Официантка с оскорбленным лицом выплыла из дверного проема и подошла к нашему столику, а ведь мы были единственными посетителями этого заведения. Она с готовностью уставилась на нас, перелистнув серый блокнотик, очень похожий на скрепленную туалетную бумагу. Можно подумать, она не могла запомнить заказ!

-Сначала я сорок минут ждал, когда вы принесете мне суп, - хладнокровно выговаривая каждое слово, начал отец, - потом вы принесли мне помои. Теперь я хочу спросить: а почему вы не подали хлеб?

Официантка даже не встрепенулась и, продолжая дежурно улыбаться, привела железный аргумент, от которого отец побагровел, а я чуть не засмеялась:

-Потому что вы его не заказывали.

-Тогда я заказываю, - совладав с собой, процедил сквозь зубы отец. –Хлеб.

-Сколько кусочков? – официантка приготовилась писать. – Белый? Черный?

-Как это “сколько”? – вконец возмутился отец. – Принесите мне хлеба! Я не могу есть вашу бурду без хлеба!

-Сколько кусочков вам принести? - терпеливо переспросила официантка.

Я прекрасно понимала, в чем тут загвоздка. В понимании отца хлеб в ресторане – это тарелка со свежими, нарезанными аккуратно кусками, всегда стоящая на столе. По началу мне казалось, что понимание отцом слов “обслуживающий сервис” появилось после длительной жизни заграницей, но мама говорила, что он был всегда так придирчив.

Интересно, с чего бы это? Вспомнить хотя бы институтскую столовую, где компот и кусочек черного хлеба стоят шесть рублей сорок копеек. Сорок копеек за кусочек.

Ну и, в конце концов, придорожная забегаловка – не ресторан, почему же не удается разграничить две несовместимые вещи?

Разряжая напряжение, я обратилась к официантке:

-Принесите пять белого и десять черного.

Многозначительно осмотрев округлое пузо отца, девушка сообщила:

-Принесу вам по пять кусочков, - после чего быстро ушла. Видимо это надо было понимать, как: “от хлеба толстеют”.

Глядя в след официантке, отец возмущенно открыл и закрыл рот.

-Расслабься, - посоветовала я.

-Хамка, - подвел он итог.



-Заезжай на заправку, - предложил отец. – Последний раз заправимся в России. Говорят, на территории Украины топливо дороже…

Не нравится мне эта связка: в последний раз. Чаще всего “последний раз” – штука довольно неприятная.

-Лампочка горит, - указала я на желтый огонек. Отец нахмурился, и я поняла, что пришло время продемонстрировать, как машина о неприятностях предупреждает.

-Я поведу, - принял решение отец.

-Но, - попыталась я возразить, но меня не слушали.

После заправки папа сел за руль и лихо вырулил на дорогу, до границы оставалось километров пятьдесят. Впрочем, далеко мы не уехали.

Только я стала задремывать, как он выругался и стал тормозить.

-Черт! – в сердцах ругнулся он и сконфуженно замолчал, потому что всегда попрекал меня за упоминание рогатого.

Оказывается, нас остановила милиция. Дорога за нашими спинами уходила круто вниз, в низине был мост, а потом она взбиралась на холм. С того места, где стояла милиция, трассу было видно километров на пять, если не больше.

Отец сконфуженно сгреб документы и вышел из машины, я открыла окно, чтобы слышать, что происходит.

-Ну да, каюсь, немного превысил скорость! – направляясь к милиционеру, с ходу покаялся отец.

А дальше разыгралась трагикомедия.

-Как?! – строго сдвинув брови, спросил страж дороги. – Вы еще и скорость превысили?!

-Э-э, - протянул отец.

-Вы совершили обгон через сплошную на мосту, - ткнув пальцев в отца, сказал милиционер, - да еще, оказывается, превысили скорость! Пройдемте-ка к машине.

Мда, ну и дела. Я распахнула дверцу и вылезла наружу, чтобы размять ноги. В дальнем пути приходится пользоваться любыми удобными случаями. Посмотрела назад. Вся дорога была как на ладони.

Отец вернулся смурной и я подменила его за рулем. Зато, когда заводила двигатель, заметила, что желтый назойливый огонек лампочки погас.

Обгон обошелся нам в пятьдесят долларов, впрочем, это был наш не самый идиотский штраф. Один раз, при попытки вечером поменять рубли на гривны, мы умудрились припарковаться под утонувшим в зелени дерева знаком “остановка запрещена” прямо напротив украинского поста ДАИ – Дорожно Автомобильная Инспекции. Тогда даишники бежали к нам, смешно подпрыгивая, и долго требовали с нас штраф в гривнах, а мы долго объясняли, что у нас нет, так как мы как раз искали банк. А банк оказался закрыт.



Мы провели на таможне половину ночи, чудовищная очередь машин так некстати растянулась почти на два километра. Кажется, мы прокляли все. И когда вырвались, наконец, с территорий КПП, ощутили настоящее облегчение. Вскоре мы вырулили на небольшой отрезок недостроенного широкополосного хайвея, на котором был всего один знак, ограничивающий скорость до 80-ти, и не было асфальтового покрытия, только ровные, стык в стык плиты. Я разогналась, и стыки застучали под колесами монотонно, словно мы ехали на поезде.

-А знаешь, - сказал отец, - я только что видел зайца на поле справа. У него было шесть ног.

-Все, за руль я тебя больше не пущу, - усмехнулась я. – Уже видишь такое! Что ты курил? Угостишь меня на следующей остановке своими сигаретами?

-Ну нет, - отец хитро улыбнулся. – Как там было у Кастанеды? Шестиногий койот? Койотов тут быть не может, а вот зайцы вполне.

-Шестиногие?

-Ну да! Может, у меня прозрение? Я вижу параллельные миры?

И все равно весь остаток ночи он вел, уверенно сместив свое чадо с опасного водительского места. Ведь у меня не было практики длительного вождения. А сам он по праву гордился тем, как пересек всю Америку и как засыпал за рулем, а его останавливала полиция и провожала в мотель. Таких рассказов было море, он любил водить машину.

-А кто там перепутал газ с тормозом и сбил несчастного велосипедиста? – неохотно уступив место, начала подначивать я.

-Я тогда только купил права, - напомнил отец.

-Во-во, а я сдала на права сама. Ну, почти, - пришлось смутиться, отец заплатил за мою практику сто пятьдесят долларов.

-Опять лампа загорелась. Я вовремя тебя меняю.

Через десять минут осторожной езды мы проехали затаившегося с измерителем скорости в кустах ДАИшника. В глубине на съезде стояла его машина.

-Вот тебе и лампочка, - хмыкнула я, перебираясь на заднее сидение. – Посплю, пойду. Слушай, - устраиваясь поудобнее, спросила я, - ты удочки взял?

-Взял, взял.

-А помнишь наш пруд, как мы на рыбалку ходили? – зевая, спросила я.

-Такого клева как там, я нигде не встречал, - отец покивал. Я видела его лицо в отвернутое от дороги, чтобы машины не слепили, зеркало заднего вида. Он улыбался.

Я вспомнила, как внезапно, заставая меня врасплох, подъезжала и бибикала у наших ворот белая папина пятерка, он снова возникал из ниоткуда и я неслась к нему, а он уже выгружал из багажника бесконечные пакеты с лакомствами, о которых я и мечтать тогда не могла. Он привозил дыни, арбузы, персики, черешню, невероятно дорогую и недоступную, креветки, неизменно себе пиво, мне соки и еще Бог знает чего, я толком и не помню. А вечером я готовила тесто, и мы шли на рыбалку. Закидывали удочки и сразу выдергивали, доставая мелких, словно килька, рыбешек. Карасиков и красноперок. Под эти счастливые мысли я задремала.



Машина резко затормозила и я скатилась в пространство между сидениями, толком не понимая, что происходит, и больно ударившись плечом о ручку. Преодолевая торможение, приподнялась, оглушенная гудком, и в окне заднего вида увидела стремительно надвигающуюся на нас морду тягача. Он тормозил, но масса груженой фуры не давала нам никаких шансов. Что-то грохнуло по капоту, и отец, почти остановившись, вновь поддал газу, увеличивая критическое расстояние между нашей кормой и решеткой рефрижератора. Мимо бокового окна проплыло искаженное злобой и затуманенное выпивкой уродливое лицо женщины, бросившейся нам под колеса.

Отец свернул на обочину, заглушил двигатель и замер. Лампочка прямо у него на глазах потухла.

Его руки расслабленно лежали на руле, справа светилась огоньками придорожная закусочная, мимо проползла менее впечатлительная, чуть не боднувшая нас под зад фура. Было тихо. Только шелестели колесами по асфальту проезжающие мимо редкие машины. Одна за другой.

-Чуть не сбили, - каким-то деревянным голосом сказал отец. – Хоть на этот раз я не перепутал газ с тормозом.

Молча попили кофе, покурили и отправились дальше сквозь ночь по страшной, затянутой туманом дороге, устланной, словно дорога в ад, отражающими свет фар глазами задавленных животных. В тумане это выглядело жутко, я больше не ложилась.

Зачастил дождь, разрядив туман и, когда мы проезжали Сиваш, по обе стороны от нас разлеглась за редкими деревьями черная выпуклая гладь с одинокими огнями каких-то лодок, а капли летели косо, превращаясь в стремительные метеоры, вспыхивающие в желтоватом луче. Гигантские чудовища фур вылезали из-за возвышенностей, и казалось, что они едут прямо на нас.

Дорога намокла и блестела, словно натертая гуталином чешуя, и пойманный влагой свет фар скользил серебряным блеском по воздуху.

Усталость брала свое, и чудилось, что дорожные знаки установлены посреди асфальта прямо на нашем пути; все чаще мы наезжали правым колесом на край обочины и прямо перед рассветом остановились передохнуть. Наш маленький зеленый кораблик, ведомый рукой отца, преодолел все препятствия, шторма и выплыл из туманного моря, чтобы встретить приветливый новый день, стряхнуть с себя наваждение и вновь отправиться куда-то вдаль.

К горам своей мечты.

Воздух медленно серел, наполненный ночной прохладой и влагой, касался разгоряченного лица, но был не в состоянии избавить нас от тяжелой усталости.

-Я была маленькая, - сказала я, щурясь, потому что в глаза словно песка насыпали, - мы же были в Крыму. Ты говорил, что водил меня в Судакскую крепость…

-Давай сходим в нее, - согласился отец.

-Это будет поход за воспоминаниями, - торжественно нарекла наше путешествие я.

-Только потом не расстраивайся, если ничего не найдешь там, - попросил отец, подставляя ладони под струю из бутыли – он умывался. – Мне больше нравится дорога к Святому Источнику. Она словно проверяет меня на крепость. Дойти туда, зачерпнуть ледяной воды, чистейшей, животворящей. Вот приедем, я буду каждое утро вставать пораньше, брать рюкзак и идти по царской дороге. Мигом лишний вес сброшу. Буду тебе воду таскать, она вылечит все твои болячки!

-Ну-ну, - с сарказмом хмыкнула я, вспоминая вьющуюся между поросшими ароматными можжевельниками и низкорослыми дубами дорогу, то поднимающуюся вверх, то скатывающуюся в низины, заросшие дикой ежевикой. Это дорогу охраняют древние истуканы, реликтовые сосны с длинными, голубоватыми иглами.

Там живет тишина.

Я знаю там одно русло ручья, как раз между источником и горой Сокол, я как-то сбежала туда от отца, в горы, одна. Сорвалась и рассадила в кровь руку до локтя, но папе так ничего и не рассказала. Потому что оно того стоила. В этом русле из-под камней тоже просачивается вода, от того камни в русле такие скользкие. И там под камнем есть маленькое озерцо, про которое люди не знают. Ну, не озерцо конечно, а лужица. В те дебри никто не полезет. И отец там тоже не прошел бы, но мне всегда хотелось его туда сводить. Потому что, на мой взгляд, вода там куда чище, чем в святом источнике, где вечно кто-то толчется с пластиковой бутылкой.

Но отец всегда верил в иконы. А я верю в отсутствие людей. Священно и чисто лишь то, к чему мы еще не прикоснулись.

-А теперь ты полей мне, - попросила я. – Вот я лично пораньше вставать ни за что не буду, и не проси!

Отец мигом надулся, но сил на споры у него уже не было. А так бы точно был долгий и нудный разговор о том, что отоспаться можно и в Москве, а здесь надо…

Ох уж эта его уверенность, что он точно знает, что мне надо! И фраза “я хочу” ничего не меняет!



Воздух выдержит только тех,

Только тех, кто верит в себя.

Ветер дует туда, куда,

Прикажет тот, кто верит в себя (с)


Наутилус. Воздух.


Я отложила гитару, допев песню, и отец поднял бокал с холодным красным Инекрманом 2000 года. Отличное двухлетнее вино, сдержанное, с богатым вкусом.

-И-и-и, - отец глянул на часы. - Ровно 38 часов без сна. Скажу тост, - серьезно сообщил он. –Ты была всегда маленькой и я заботился о тебе. Как мог. А потом наступает время, когда человек взрослеет и начинает совершать Поступки с большой буквы. Как ты пела? Воздух выдержит… Посмотрев на тебя, теперь я могу поверит в эти слова. За тебя.

И чем я заслужила такую похвалу? – польщено подумала я. – Тем, что 38 часов не спала вместе с ним? Тем, что молчала, скучающе глядя в окно, и говорила, когда он начинал засыпать? Тем, что мы, наконец, доехали, и ближний свет наших фар все же осветил конец пути. Да, не такой уж он ближний, этот поселок Новый Свет.

-За тебя, - отозвалась я, мы чокнулись, выпили и отправились спать.

Я уснула, стоило моей голове коснуться подушки. И вправду, 38 часов без сна, шутка ли?

Проснулась под утро следующего дня, когда в предутреннем сумраке внезапный дождь настойчиво загрохотал по карнизу. Обернувшись простыней, я встала и вышла из комнаты, заглянув на кухню. Балконная дверь была открыта, отца дождь тоже разбудил, и я вышла к нему.

Папа курил, настороженно вслушиваясь в разговор упругих струй.

-Не спится? – увидев меня, приветливо спросил он.

-Не могла пропустить такое, - ответила я.

Стихия разыгралась не на шутку. Вода низвергалась с беловато-серого неба, падала на землю, превращаясь в бурлящие потоки, стремительно мечущиеся по асфальту между припаркованными у дома машинами. Порывы ветра вырывали из струй капли и бросали нам в лицо.

-Вот такие тут дожди, - с тягучей грустью сказал отец. –Осень и сюда добралась.

-Дождь пройдет и выглянет солнце, - постаралась я его утешить.

-Знаю, - и все равно в его интонации был нечто такое, что заставило мое сердце сжаться. Что-то было в его голосе неисполненное, терзавшее душу.

-Я узнавал, здесь можно купить квартиру за тридцать – срок тысяч долларов, - сказал он.- Может, купить и приезжать в Новый Свет на зиму? Тут холода мягче. И вообще, люблю я эти места. С молодости люблю эти горы. Мы с другом весь Карадаг исходили, и Орел и Сокол. Все здешние горы! Они мне как родные. Зимой буду тут жить. А летом сдавать – неплохую прибыль иметь буду, надо только доверенное лицо найти…

Слушая его, я понимала, что никогда уже он на это не решится. Ведь это шаг в неизвестность, поступок. Снова все бросить и отдаться новому, а вдруг оно окажется хуже старого? Вдруг?

Он уже не сможет. Что-то сломалось, но этот момент я не застала. Его тогда не было рядом.

Когда это было? И что случилось? Не знаю. Возможно, это всего лишь время сыграло с ним злую шутку, ведь он уже давно не тот парень с огоньком первооткрывателя в душе…

-Здесь Интернет есть, - продолжал с надеждой отец, словно пытаясь убедить меня и себя за одно. – Смогу работать прямо отсюда. Как думаешь?

-Да-да, - охотно согласилась я. - Это великолепная идея! Давай купим!

И моя готовность была ложью. И его доводы – лишь попыткой придать себе сил. Уверить себя, что он все еще может быть один среди чужих, быть самим по себе, как привык. Он всегда говорил, что ненавидит людей. Я, не зная того, всегда повторяла его слова.

Но к этому ли тянешься ты, папа, обнимая меня за плечи и говоря:

-Пойдем, а то простудишься.

А я, упираясь, потому что люблю дождь, возражаю. Этот дождь, он великолепно плачет о наших несбывшихся мечтах и недостигнутых целях. Он умывает наши уставшие лица, стараясь успокоить и обновить наши души.

Нам не нужно одиночество, хотя мы уверяем всех вокруг и себя, что именно это нам с тобой и нужно. Я знаю тебя, потому что я твоя дочь.

Потому что я сама такая.

В детях живем.

Теперь тебя нет, но я все время встречаю тебя в своей жизни. Мои жесты словно копируют твои, я так же как ты говорю “угу” в телефонную трубку, так же подношу руку к кондиционеру, так же улыбаюсь, как улыбался ты.

Наши поездки в Новый Свет, не такой уж ближний, если быть честной, давались нам нелегко, но это был настоящий поступок и в конце пути нас неизменно ждал приз. Тебя – Святой Источник, меня – маленькая лужица под камнем, о которой никто не знал, к которой надо было лезть по скользким камням через колючие кусты.

Мы возвращались домой, но оставляли в тех горах частичку себя. Мы до сих пор сидим там, на камнях над морем, на склоне Сокола, и полная луна ползет над водой бледной мертвой дорожкой, тренькает где-то рядом цикада и волнами накатывает тепло, полное эфирных масел.

Я знаю, если я когда-нибудь не найду тебя в себе, достаточно будет всего лишь заглянуть на царскую Тропу. И мы вместе зачерпнем воды из святого источника.


14 августа 2010 года. Приурочено к году со смерти отца.

 

 © Евгения Федорова, 2007—2017 Главная  |  Оглавление  |  Вверх