Евгения Федорова. Сказки прошедших будней Главная  | Оглавление 
Наказательный эксперимент

День первый. То самое утро, 11:30

— Подводя итог всему вышесказанному, я ответственно заявляю: этот вирус – бомба замедленного действия!

Заседающие притихли, пытаясь осознать всю глубину высказанной Георгием Петровичем проблемы. Георгий же, довольно оглядев собравшихся в маленьком зале совещаний, уселся обратно на свое место, добродушно погладив усы. Был он суховат и достаточно молод, чтобы старшее поколение могло позволить себе порою отпустить одну  — другую насмешку в адрес вышеуказанного ученого. Но сейчас все молчали, даже дотошный Аркадий Брыков  — наш коллега из Вторичного филиала института, занимающегося в последнее время главным образом проблемой клинической смерти  — молча жевал губу то ли от волнения, то ли от возмущения. Наконец, Михаил Александрович неловко кашлянул и спросил хрипловато:

— Скажите-ка, Георгий Петрович, откуда, по- вашему, взялся вирус этот?

Я поперхнулся и закашлялся, когда Георгий, расплывшись еще более радушной улыбкой, снова встал, оправил пиджак и открыл рот:

— Как вы все знаете, факторы окружающей среды столь разнообразны, а их действие столь инвариантно, что…

— Это надолго, — обреченно вздохнула рядом со мной Лиза, миловидная симпатичная женщина, заведующая отделом Метеорологии. Чудный, все-таки человек, Лиза. Вот к кому всегда можно прийти и просто посидеть в лаборатории, попить кофейку и поговорить о всяческой несуразице. Умна и мила, так охарактеризовал бы ее каждый.

— Это точно, — восстановив дыхание, кивнул я, и принялся увлеченно чистить остро заточенным карандашом ногти. Василий ласково похлопал меня по колену и зачем-то многозначительно шикнул, словно я собирался перебить достойную речь Георгия.

Василию можно. Он смотритель реактора и сколько я себя помню, он присутствует на всех конференциях и ученых советах. Большинство ученых сторонятся его, говорят, этот человек светится в темноте. Вот и сейчас с другой стороны от него пусто на два сидения в сторону. Все это бредни конечно и ничего Вася не светится в темноте. И человек он безобидный и на самом деле ненужный. Если что с реактором случиться  — вряд ли он сможет что-то сделать. Тут уж, как говориться, не нами книга написана…

— … что очень трудно проследить всю длительную цепь событий, —  продолжал тем временем Георгий. И тут я понял, что не выдержу. Как оказалось, Вася-то был прав и все предвидел. Вот, что значит, опыт.

Георгий умел говорить долго и красиво, а еще скучно и ни о чем. Потому я решил спасти всех от получасовой лекции, которую, как обычно, с легкостью можно свести к одной единственной фразе.

Я встал и громко заговорил, перебив на полуслове Георгия:

— Вы хотите сказать, уважаемый коллега, что природу вашего вируса нужно искать в мутационных процессах, ведь так? Впрочем, мутациям подвергается все живое на нашей замечательной планете, так что это не удивительно. Но, если вирус столь опасен, то природа его (раз уж мы не можем до конца описать условия мутации) отступает на второй план. Наша наиглавнейшая проблема, на мой взгляд: как бороться с тлетворным паразитом? Имеете ли вы и ваша кафедра соображения на этот счет?

— Ну конечно, —  Георгий смотрел на меня растеряно и с легким недовольством. Более того, как это не странно, большинство ученого совета также взирало на меня если и не с раздражением, то с видимым укором. Неужто я ошибся, и наши достопочтенные академики всерьез прониклись данной проблемой?! Да не может быть!

—  Как я уже говорил ранее, —  снова завелся Георгий, —  найденный нами вирус чрезвычайно опасен. Его коварная структура такова, что он поражает детородные, так сказать, органы. В результате этого пыльца Колокольчика Обыкновенного вырабатывается в меньшем количестве, что в большей степени ухудшает жизнеспособность данного растения посредством ограничения опыления.

Тут, на кульминационной фразе Георгия, Майоров (заведующий кафедрой прикладной математики) не сдержался, и злобно хихикнул. При этом он ткнул локтем своего соседа и приятеля, Антонова, который управлял и властвовал кафедрой физики. У этих двоих дела всегда обстояли неоднозначно. Они то и дело ссорились, порою начинало казаться, что они люто друг друга ненавидят. Какая бы проблема не вставала перед одной кафедрой, за нее тут же (прознав всяческими шпионскими методами о поднятой теме) бралась другая. Каждый объяснял решение проблемы исключительно со своей позиции, в результате чего они не только отгораживались от окружающего мира, но и теряли всякую способность мыслить реально, все глубже зарываясь в теорию. Но если сказать по правде, они были друзьями и все их бои и дискуссии, доходящие зачастую чуть ли не до драк, лишь давали им живой интерес в жизни. Когда же научные баталии заходили слишком далеко, двоих забияк решался разнять только ректор  — Михаил Александрович Гуляев  — мужчина норовистый, да и с тяжелыми кулаками. Стоило ему этим кулаком ударить по столу, и… если стол не разламывался пополам, то грохот прекращал всякие разговоры на три кабинета в каждую сторону по коридору.

Итак, Майоров хихикнул и ткнул в бок Антонова который, как оказалось, задремал, убаюканный монотонным рассказом Георгия. Проснувшись, Антонов захлопал подслеповатыми глазами и довольно внятно сказал:

— Я ведь уже доложил свою точку зрения… Да, да, я полностью согласен. Это важно…

Майоров еще раз коротко хохотнул, Лиза рядом со мной тоже тихо усмехнулась. Я скрыл улыбку, потирая челюсть, словно она у меня от чего-то чертовски устала.

— Но! —  повысил голос Георгий, призывая всех к тишине. —  Мы смогли в кратчайшие сроки разработать метод борьбы с этим коварным вирусом, который в конечном итоге может привести к полному исчезновению столь прекрасного растения. И я готов доложить о проделанной работе и полученных результатах.

— Было бы интересно послушать, —  подбодрил Георгия ректор. —  Расскажите нам.

— После тщательных проверок и длительных опытов мы разработали препарат, способный решить вставшую остро проблему. Препарат представляет из себя аналоговую пыльцу, то есть искусственно синтезированную пыльцу колокольчика, которая способна предотвратить исчезновение вида! Метод заключается в ручной, а если нам удастся сработаться с кафедрой механики (представитель коей сегодня отсутствует) то и механической обработки пестиков растения полученным препаратом. Это даст возможность растению продолжать существовать и, возможно, в скором времени поможет ему самому справиться со смертельным заболеванием!

Георгий замер, свысока оглядывая членов ученого совета. Он, кажется, ожидал аплодисментов и поздравлений. А все остальные замерли, потому что боялись, наверное, вздохнуть. Мне на какое-то мгновение показалось, что Майоров сейчас упадет на пол, увлекая за собой Антонова, и начнет кататься по хорошо отполированному паркету в приступах истерического хохота. Но Майоров был человеком бывалым и крепким, кроме того, за свою долгую жизнь он повидал и не такое, потому достойно сдержался. Молчание нарушил ректор, в чьи обязанности также входили спокойствие и сдержанность.

— Благодарим вас, Георгий, за столь интересный доклад и за масштабы проделанной работы. Мы, безусловно, рассмотрим вашу просьбу о выделении полного финансирования на продолжение исследований и разработку механизированных средств обработки растений.

Ректор внимательно и, как мне показалось, многозначительно, глянул на меня и продолжил:

— Еще раз спасибо. А теперь, Владимир Викторович, скажите нам, пожалуйста, как продвигаются дела на кафедре математики? Как поживают разработки простейших математических моделей поведенческих модулей человека в бытовых ситуациях?

Майоров дождался, когда Георгий, наконец, усядется на свое место, поднялся и размеренно заговорил о человеческой психологии и уравнениях, способных посредством множественных производных описать цели и суть реакций на различные внешние воздействия. Слушать доклад Майорова было намного интереснее потому, что говорил он о вещах мне непонятных и необычайно сложных и-за своей неоднозначности; зато вопросы ему задавать было грустно, потому что дотошный старикан мог ответить на любой вопрос и никогда бы не выставил себя на смех. Во всяком случае, никто в институте не сомневался в его компетентности.


День первый, 14:20

Я думал, только у Майорова и Антонова есть личный враг. Как жестоко я ошибался! Стоило нам покинуть зал совещаний, как ко мне подошел, напыщенно сияя, Георгий.

— Ты слышал? Нас будут финансировать! Я все продумал, я оформил заявку на повышенное финансирование, чтобы довести свой проект до ума. И вот они теперь, плоды моего труда!

— Георгий, —  осторожно спросил я, —  ты в курсе, что кафедра Ботаники и кафедра Нейтрализации Антропогенного Воздействия финансируются на данный момент так сказать совместно?

— Ну конечно я знаю это, —  махнув непринужденно рукой, кивнул Георгий. —  Но мои то проекты куда важнее ваших!

Я круглыми глазами уставился на чудо живой природы. Еще никогда в жизни я не видел своими глазами Остолопа из обширного семейства Глупцов, хотя, кажется, где — то уже читал о существовании подобного подвида Homo Sapience. Но стряслось на мою голову очередное чудо, и вот он, представитель этого знаменитого рода. Георгий.

— Ты что намерен полностью оставить мою кафедру без матсредств? —  наконец спросил я.

— А тебе разве нужны деньги? —  искренне удивился Георгий. Теперь я был точно уверен, что не ошибся и наблюдаю не только величайшую загадку, но и огромную ошибку природы. Вообще, по моему мнению, люди, страдающие слепотой и вообще даунизмом не должны быть вхожи как в научные, так и управленческие слои населения. Вот, скажем, картины рисовать или книги пописывать, это дело другое  — вред минимальный, для устойчивой психики не представляет практически никакой опасности. А вот мост строить я бы Георгию уже не доверил. Да что там говорить, я бы ему не дал даже трубы варить  — человек он какой-то ненадежный!

— Значит, ты считаешь, что я сегодня попросту лясы точил на заседании про отходы и увеличение числа аномальных климатических ситуаций? —  не удержался я от едкого тона. — Конечно очень важно, что может погибнуть твой колокольчик, но вообще-то, если ты не слышал, я говорил о человеческих смертях…

— Да, да, —  Георгий пожал плечами, —  твой доклад был интересным и звучал, в общем-то, правдоподобно. Наша цивилизация давно стремиться к безотходному существованию, чтобы так сказать, не оставлять после себя следов…

— Ага, именно это я и говорил сегодня, —  перебил его я.

— А я запомнил, видишь?

Мне почему-то захотелось поднять ветхий деревянный стул, который, прислонившись спинкой к стене коридора, достаивал здесь последние дни своей необычайно долгой для обычного стула жизни, а потом, подняв, опустить на голову Георгия, который приятельски похлопал меня по плечу, выражая свое полное безразличие.

— Пожалуй, пойду тоже напишу заявку, —  вздохнул я и вознамерился уйти, но Георгий цепко ухватил меня за плечо. Его глаза неприятно заблестели, а на виске запульсировала нервная жилка:

— Все деньги пойдут мне, —  твердо сказал он. —  Они мне нужнее и я написал это в своей заявке. А, кроме того, ты же прекрасно знаешь, что бумага  — это срубленное дерево. Не трать деревья попусту, потому что в нашем институте, если ты еще не знаешь, работает золотое правило первой бумаги. Не утруждай себя.

С этими словами он повернулся и легкой пружинящей походкой удалился прочь по коридору, ловко лавируя между свисающими на длинных проводах лампочками. Рассеянно, я подумал о том, что институту совсем бы не помешали деньги на то, чтобы закончить в административном крыле ремонт, начатый уже очень давно. И я был бы не против, чтобы деньги, которые, по словам Георгия, обязательно выделят на мягко говоря бредовый проект, пошли на этот злополучный ремонт. В этом случае, я бы не обиделся и не жалел о том, что за неимением денег полномасштабные исследования у меня в лаборатории будут заморожены.

Кстати, это неплохой шанс, и если не останется другого выхода, надо будет подать мою идею ректору. Вдруг ему тоже понравится?


День первый, 14:30

— Напомни-ка мне еще раз, Светочка, с какого такого перепуга наша кафедра финансируется совместно с Ботаниками?!

Расстегнув ворот рубашки, я расстроено плюхнулся на высокий табурет в центре лаборатории. Светлана, молодая лаборантка, явно не страдавшая в детстве от недостатка конфет и пирожных ( что было ярко отражено в ее фигуре) покачала головой и сказала:

— Олег Викторович, вы ведь хотели спросить совсем о другом. А именно: как этот недоумок, Водинцов, попал на место зав кафедрой? Ведь именно это вы хотели спросить?

— Не-е, —  обиделся я. —  Я хотел спросить именно то, что спросил, хотя… В чем — то ты права. Об этом я тоже хотел бы узнать.

— Тогда я отвечу по порядку, —  согласилась Светочка и, поставив пробирку с бесцветной жидкостью в подставку, взялась за большую бутыль темного стекла. —  Еще несколько лет назад все было очень даже хорошо. Именно потому, что кафедры занимались одними и теми же проблемами. Ну, почти как Физика и Математика. Но только не из дружеских побуждений, а по необходимости, потому что кафедры Ботаники и Биологии занималась влиянием людей на живую природу так же, как и мы. Только мы смотрели на данный вопрос глобально, а они на примере особи. Более того, темы всегда оговаривались совместно, и мы получили не один грант, это я вам по секрету скажу. Когда Пожарский умер  — старость его подкосила, а Зоригов  —наш бывший заведующий  — ушел по той же причине на пенсию, все стало с ног на голову. Я тогда еще на четвертом курсе была, проект делать собиралась преддипломный, а тут такое… Потому и вас вызвали из Германии, потому и Водинцову подфартило. Вот и ответы на все вопросы.

Обратив внимание не мое обиженное лицо, Светлана пожала плечами:

— Не обижайтесь, Олег Викторович, тут не на что обижаться. Ну, согласитесь, что вам просто повезло.

Я вздохнул, признавая, что на самом деле она права. У меня было менее всего прав на место заведующего кафедрой Нейтрализации Антропогенного Воздействия. Просто преподаватель (необычайно талантливый и добрый), просто ученый (несомненно где-то в глубине души гениальный!), да к тому же еще и молод. Всего-то тридцать шесть. И вдруг: бац, как кирпич с неба, уже заведующий кафедрой и лабораторией. Это для всех мы  — ВУЗ, но не все, что кажется простым, является таковым.


День первый, 17:50

Вечерело, и пора было уже собираться домой. Полуденный зной, дышащий жаром раскаленного асфальта через открытые форточки, медленно и неохотно отступал. Теперь, вместе с монотонным гулом транспорта, в окна залетала нежная, напоминающая о фонтане на площади, прохлада. Запыленные деревья в институтском палисаднике с облегчением вздохнули, с надеждой расправив свои темные листья. Они терпеливо ждали вечернего полива.

Светочка, аккуратно повесив на вешалку заляпанный желтыми и зеленовато-серыми пятнами, потрепанный и проеденный кислотой в произвольных местах халат, удалилась.

Странная это штука  — халат. В студенческой среде им принято похваляться с особой гордостью и чванством. Если халат нов и чист, отглажен и бел, его хозяин отступник, не понюхавший пороху. Или преподаватель. Или студент мединститута…

Здание медленно пустеет и в окнах корпуса физики уже погасли почти все огни. Странно. Вот у них никогда (как это не удивительно!) не бывает пересдач. Хоть этот факт возмутителен и невозможен! Сам я (и это не самые мои приятные воспоминания, уж поверьте) дважды!!! завалил сей доблестный предмет во времена славного ученичества. И на тебе! Вот уже два года я наблюдаю одну и ту же картину: наступает время отдуваться за двойки, но в корпусе физики одно за другим гаснут окошки. От этого становится необычайно грустно, ведь мне предстоит немалый труд: поставить тройку студенту, не посетившему ни одного занятия профессора Прохорова. Ну, конечно, на экзамене он потерпел полнейшее фиаско: у старика отличная память, хотел бы я иметь такую же сейчас.

А завтра… Лучше конечно об этом не думать, но завтра по двери кабинета постучит миниатюрным кулачком Саша Воронцова, одетая, как всегда, в отвлекающе-короткую юбочку. У Александры великолепные ножки, кто бы спорил!

Она будет умоляюще хлопать длинными ресницами и клясться, что зазубрила наизусть от и до, но по несчастному стечению обстоятельств не помнит ни начала, ни конца.

Внезапно за моей спиной что-то звякнуло и разбилось. Повернувшись лицом к подсобке, где хранились реактивы, архивы лабораторий и прочая литература, я обомлел и замер. В дверях, старательно сжимая в угловатой руке папку, перехваченную серой резинкой, стоял приземистый робот. Подобных разработок я еще не видал. У него была большая, приплюснутая голова с одной единственной опорной камерой (весьма не характерная черта для механизма, так как машины неповоротливы и обычно конструкторы размещают три камеры, чтобы захватить круговой обзор). Еще у этого кособокого мужичка с железным черепом были два имитатора глаза, смотревшие на меня двумя грустными фонарями.

Ну, вот опять! По всему выходило, что кибернетики заинтересовались работами Светланы и заслали к нам не только шпиона, но и вора. Не потерплю!

Я резко встал со стула и толкнул ногой дверь лаборатории, выслушав, как она со скрипом дошла до косяка и щелкнула полуавтоматическим замком. Теперь можно было победоносно улыбнуться.

— Папку клади на пол, сам иди в угол думать над своим поведением. Теперь ты принадлежишь мне, потому что пойман с поличным на месте преступления.

Робот помедлил, положил папку на кафельную плитку пола, и поплелся в дальнюю часть просторной лаборатории, скрывшись за широкими, заставленными колбами и спектральной аппаратурой студенческими столами.

В дверь робко постучали, но я все еще думал о том, как мне использовать новоприобретенный механизм, и стук повторился уже громче. Постаравшись выкинуть инцидент из головы, я поторопился открыть.

— Проходите, Степан, —  солидно пригласил я студента. —  Вот к тому столу, пожалуйста. Присаживайтесь.

Студент  — рыжеволосый парень, усыпанный веснушками   — покорно прошел в лабораторию, машинально поднял с пола папку и осторожно положил ее на край стола, растерянно оглянулся и медленно присел на краешек стула. Он был не на шутку напуган.

— Что- то случилось, Степан? —  участливо спросил я. —  Или наш предстоящий экзамен так взволновал вас?

— Да нет, —  замялся студент. —  То есть да. Но вы мне ни за что не поверите! Вы же нормальный… Простите.

— От чего же я не поверю? —  искренне удивился я, понимая, что дело чуть более серьезно, чем я сначала подумал. Если только студент не разыгрывает передо мной гениальную, достойную Великих, комедию. —  Уж по боле вашего тут работаю, насмотрелся, поверьте мне.

— Я только что в коридоре видел призрака, —  прошептал Степан, тяжело сглотнул и облизал пересохшие губы. —  Он из-за угла на меня бросился, глаза выпучил, и давай руками махать. Полупрозрачный такой. Я упал на пол, а он исчез, как и не было.

Я рассмеялся, стараясь снять напряжение:

— Поздравляю вас, молодой человек, со знакомством. Похоже, что вас поприветствовал Аркадий Брыков и весь Вторичный Отдел. И, ради Бога, не пугайтесь! Никаких призраков тут нет, и отродясь не бывало! Только наука. Ни капли мистики.

— Но как же тогда? —  совсем тихо спросил Степан. —  Я тут ничего подобного еще не видел.

— А вот так, —  добродушно передразнил я парня. —  Вы видели Фантом, не призрака. Вы сильно торопитесь, Степан?

Студент молча помотал головой, жалобно глядя на меня.

— Мы можем приступить к экзамену и сейчас, но если вам нужно время, чтобы прийти в себя, я бы рассказал немного общей информации о том, что произошло…

— Второе, — 1 хрипло выдавил Степан.

Кто бы сомневался, —  усмехнулся я про себя. —  Но только перед смертью не надышишься…

— Тогда, пожалуйста. Вторичный Отдел, возглавляемый академиком Аркадием Ивановичем Брыковым, расположен в Зеленой пойме. Если не знаете   — северо-западное направление, немного далековато от нас, но тут есть свой резон. Вторичный отдел, знаете ли, занимается смертью. Не дергайтесь вы так, Степан. Ну что же за молодежь нынче пошла? Как про смерть говоришь, все об убийствах думают. Речь идет об изучении клинической смерти и духовной, так сказать. Кстати, вы собираетесь в аспирантуру?

Студент снова вздрогнул и глупо спросил:

— Что?

— Аспирантура, —  подсказал я

— Ах, да, конечно, — закивал он.

— И какая кафедра, позвольте спросить?

— Кибернетика.

Из дальнего конца лаборатории донесся слабый хруст. Ненавижу киберов! Они мне за все заплатят, ответят по полной программе!

— Ну что же, —  кивнул я напряженно, —  выбор согласно современным веяниям. Вы не оригинальны, но куда же теперь без электронных технологий? Вы, наверное, решили, что кибернетика не имеет никакого отношения к ПУРге? *(вольная студенческая интерпретация названия предмета Проблемы Устойчивого Развития).

Не по этой ли причине вы не посещали лекции Прохорова?

— Я болел, Олег Викторович, —  натянуто сообщил студент, —  давайте начнем экзамен.

Мдя, —  подумал я, вынимая из ящика стола пухлый конверт с экзаменационными билетами и отмечая, как Степан осторожно двигает руками. А ведь в рукавах у нас стопроцентный козырь для сдачи экзамена. Так сказать, уверенность в завтрашнем дне.

— Уже поздно, —  я выложил на стол перед Степаном все билеты веером, —  и, чтобы долго нас не задерживать в душноте, сделаем экзамен устным. Тяните билет.

Степан, слегка приоткрыв рот, смотрел на меня в величайшей растерянности. Из угла, в который я отправил робота, что-то тихо, но назойливо зажужжало. Я повернулся, но произведение киберов скрывали лабораторные столы.

Врешь, не уйдешь, —  усмехнулся я. —  Все двери заперты…


День первый, 19:10

Теперь можно и покурить. Степан ушел. Признаться, я здорово его помурыжил. Мы вместе читали его шпаргалки, потом он рассказывал мне все то же самое по памяти. Завтра по институту пойдет слух, что Осипов   — зверь. Зато Степан, кажется, уловил связь между кибернетикой и ПУРгой. Теперь он наверняка знает, насколько машины и механизмы опасны для нашей планеты. Он сможет всегда ответить, почему это в морозный день в городе бывает трудно дышать, а воздух мутен до безобразия. Будем надеяться, эти знания когда-нибудь послужат на благо человечества или хотя бы самого Степана. Вскрытие, как говорится, покажет.

На самом деле все это пустое. Заставлять кого-то что-то делать   — глупо! Мой предмет, конечно же, не главный, наша кафедра ни в коем случае не ведущая. Мы ведем тихую борьбу за умы людей, потому что когда экология заявила о себе громко, ее осмеяли и оплевали. В любом случае, каждому свое.

Вот было у нас два дня назад застолье по случаю дня рождения одной моей приятельницы. Пекли замечательного золотого карпа. Два с половиной кило благородного мяса. А оказалось: не нужно оно почти никому. Всем гурманам голову подавай, самую жирную и вкусную. Тут же от гостей поступило предложение, подкрепленное тремя бутылками красного Испанского: а не сделает ли гражданин ученый рыбу хотя бы о двух головах? Мол, хвосты нынче уже никого не интересуют.

— Это к генетикам, —  засмеялся я.

— Нет, нет! —  с жаром ответили мне. —  Генетики все делают по правилам, у них это затянется на многие годы, а вот вы, экологи, разработаете двухголовую рыбу гораздо быстрее. Ведь прототип этого чудо-животного уже плавает в водах городской реки! Осталось выловить ее и развести, чего же тут непонятного?

— Если, по-вашему, рыба  — это животное, то вам к промышленникам, —  насупился я, хотя сарказм друзей мне был понятен, и шутка на самом деле казалась удачной. Тем для разговоров хватило до самого утра…

В углу, отвлекая меня от размеренных мыслей, что-то оглушительно бабахнуло. Я вскочил, со злостью думая, что собственными руками задушу это глупое творение киберов. Зачем нужен робот, который все громит и портит? Или это своего рода месть?

С опаской заглянув за крайний лабораторный стол, я замер как громом пораженный. В стене зиял неровный пролом, пол был усеян каменной крошкой и ошметками краски.

Сбежал!

Устало я подумал, что завтра придется писать объяснительную и подавать заявление на ремонт. Киберов с поличным уже не взять, может, лучше заткнуть кусок стены на место и заставить трещины шкафом? А потом списать все на сейсмо-толчки, которые иногда ради любопытства моделируют геологи, забыв предупредить институтский персонал о начале “боевых действий”.


День второй. 12:10 (рано нынче на работу никто не приходит)

С утра у нас разыгрался настоящий скандал. У ректора в срочном порядке собрались все присутствующие в институте а, надо сказать, в связи с окончанием семестра, людей было немного. Все почему-то косились на меня, но я решительно не понимал значения их взглядов. Часто зевал из-за внезапно накатившей хронической усталости и легкой скуки. Что и говорить, я не смог проникнуться произошедшей трагедией. Вообще, после вчерашнего противоборства с роботом, я ощущал себя на грани меланхолии.

Стукнув увесистым кулаком по столешнице так, что ворох бумаг испуганно взмыл в воздух, чтобы вяло опуститься обратно, ректор заставил всех перешептывающихся замолчать и взял с места громогласно и трагично:

— У нас ЧП, господа. Сегодня по утру приходили из прокуратуры…

Я снова не удержался и зевнул, но гневный взгляд ректора тут же уперся в меня:

— Разбудить вас, Олег Викторович? Вы были последним, кто вчера вечером разговаривал со Степаном Иговым?

— Эээ, —  только и сказал я.

— Так вот, к вашему сведению, студент Игов ночью попал в психиатрическую лечебницу. Его состояние крайне тяжелое, службы спасения выехали по вызову и сняли несчастного с моста в самый последний момент. Ну и, кроме того, Георгий Водинцов не явился домой и на работе не появлялся с момента вчерашнего ученого совета. К слову сказать, у вас вчера в коридоре состоялся неприятный разговор… —  ректор сделал многозначительную паузу. —  Его жена заявила в милицию, они пока немного медлят, но это не надолго. Скажите, Олег Викторович, куда вы подевали завлаба ботаники?

— Я? Наверное, его съел колокольчик…

— Не советую шутить! —  воскликнул Михаил Александрович и указал на меня костлявым пальцем. —  Ныне вы у нас главный подозреваемый.

— Да я только и думал о том, как вывести вид двухголовых рыб, — рассеяно сказал я и вдруг понял, что несу полнейшую чушь.

— В вашей лаборатории был осуществлен обыск и найдена обширная дыра в стене… Зачем вы стену ломали, серьезный вроде ученый? — понизив голос, с любопытством спросил Гуляев.

— Не поверите! —  ну наконец-то ко мне вернулся обычный задор (ректор сдержал свое слово и разбудил меня). —  Пролом   — дело рук, или я бы сказал щупов робота, прибывшего видимо с кафедры кибернетики с не самыми благими целями. То, что мне удалось узнать о Степане Игове, так это то, что за несколько минут до экзамена он в коридоре столкнулся с…

И тут я замер. Потому что мои слова могли сделать плохо, очень плохо Аркаше, упустившему фантома. И все-таки отступать было уже некуда или еще есть куда?

— С кем он столкнулся, —  внезапно сказал ректор, пристально глядя мне в глаза, —  меня совершенно не интересует. Меня интересует, что вы с ним делали на экзамене.

У меня сложилось впечатление, что Гуляев выручил меня здесь осознанно, преследуя ту же цель, что и я: он не хотел, чтобы о фантоме стало известно всем кафедрам. Может ли такое быть, что он знает о произошедшем? Ух мне это Вторичка!

— Допрашивал с особым пристрастием, —  криво усмехнулся я. — Ну, а Водинцова я не видел с тех самых пор, как мы столь мило побеседовали в коридоре, кстати, тет-а-тет.

Ректор натянуто улыбнулся: шутку мою он оценил. Впрочем, эта улыбка не облегчила произнесенных далее слов:

— И, тем не менее, вы нынче для прокуратуры фигура номер один. Только проблем с правоохранительными органами нам и не хватала, ну вы же понимаете. Так что извольте написать заявление на мое имя о том, что произошло у вас вчера. Пожалуйста, изложите в сухой форме, что вы полагаете по состоянию здоровья Игова. После этого вас ждет встреча с представителем властей. Прошу вас, господа, будьте осторожны и не болтайте лишнего в коридорах. Все. Все свободны.


День второй, 12:30

— Что вы знаете об этом деле? —  спросил меня Следователь  — лысеющий мужчина с седыми бакенбардами. Вид у него был в меру упитанный и слега недовольный. Наверное, он предпочел бы этому нудному разговору выпить чашечку кофе на веранде своего загородного… дворца?

— Ничего, —  честно и в который уже раз ответил я. Вообще, по — хорошему, не мешало бы моей Светочке поставить свой знаменитый эксперимент на этом субъекте. Реакционные Рамки Поведения Индивидуума В Неблагоприятных Ситуативных Условиях. Похвал не надобно, тему сформулировал я. Результаты с этого конкретного типа могли бы получиться что надо, но, к сожалению, мне никто не позволит подвергать Следователя столь жестоким испытаниям. Это слишком опасно. Для нас.

— Что вы делали с семи до девяти вечера вчерашнего дня? —  снова вцепился в меня Следователь.

А мне еще нужно думать о двухголовом карпе, ведь потребитель требует. И я никак не могу запомнить его отчество… то ли Васильевич, то ли Владимирович. День не задался с самого начала.

— Принимал экзамен у Степана Игова. Он был в добром здравии и с некоторыми затруднениями все же сдал наш предмет. Я поставил ему отметку в зачетку и отпустил.

— Какой билет?

О! Следователь задал новый вопрос. Удивительно. Вспомнить бы еще.

— Ммм, кажется тридцать пятый. Состав и явления атмосферы.

— Это еще о чем? —  нахмурился мой мучитель.

— О возможностях метеоритных дождей, —  сострил я, но Следователь шутки не понял и я не выдержал: —  Послушайте Петр… Владимирович…

— Васильевич, —  насупился Следователь.

— Да, — кивнул я, чувствуя, что эффект моей фразы снизится из — за этой досадной оплошности. — Так вот, время обеденное, вы меня задерживаете, а у меня огромное количество дел.

— Какие дела у вас могут быть летом? —  следователь разбухал на глазах и краснел, мне казалось, что опасность взрыва возрастает.

— Какие дела? Хвостатые… —  я с сочувствием посмотрел на Петра Васильевича.

— Вы занимаетесь разведением собак? —  тут же спросил мужчина. —  У вас есть разрешение на подобную деятельность?

— Кошки, —  поник я. С этим индивидуумом шутить было совершенно бесполезно. Я не получал никакого удовольствия от этого обычно приятного занятия. Может, тут опять замешена робототехника? Новейший Следователь   — гениальная разработка кибернетиков? Наверное, в его мозгу работает только определенный набор программ. На досуге, если нечем будет заняться, поразмыслю об этом.

— Вы похитили Водинцова, где вы его держите? —  резко набычился Следователь.

— Не похищал я Водинцова, —  терпение, только терпение. —  Человек считается пропавшим без вести после сорока восьми часов с момента исчезновения. Что вы так завелись? Вернется ваш Водинцов! Так что извините, Петр Васильевич, на ваши вопросы я уже ответил. Прошу меня простить…

Подхватив папку с бумагами, я торопливо покинул кабинет, слыша за собой сдавленное шипение стравливаемого воздуха.


День второй, 13:50

Светочка от чего-то грустила. Я застал аспирантку бесцельно бродящей по лаборатории. Даже ее халат, всегда так превосходно сидящий на плечах, висел грязной тряпкой, словно она похудела за прошедшую ночь. Увидев меня, Света попыталась улыбнуться, но у нее плохо получилось.

— Не хватает материала, Олег Викторович, —  пожаловалась она. —  Эксперимент стоит, а обрабатывать то, что уже есть, не хочется.

Я усмехнулся. У нее было материала более чем достаточно для начального приближения.

— Куда же вы так торопитесь, Светочка? — задумчиво спросил я. Мысли мои все еще занимали пропажа Водинцова и сумасшествие Игова. Второе, конечно, больше. Неужели наше вечернее ускоренное изучение курса ПУРги могло свести его с ума? Уходил он вроде вполне довольный, я ведь тщательно наблюдал за ним, боясь последствий встречи с фантомом. Как могло случиться, что я проворонил тревожные симптомы? И что произошло с Иговым после нашего расставания; что дало окончательный толчок, ввергнув разум студента в сумасшествие?

Повернувшись на шорох, я наблюдал, как двое рабочих восточной наружности рассуждали о смысле и философии заделывания дыр в стенах.

— Знаете, Света, —  продолжал я. —  Летом всегда время глухое, тут уж ничего не попишешь. Хороший шанс все обдумать, подвести некоторые итоги проделанной работы… А еще можно отбросить работу, позагорать …

— Это еще зачем? —  озадачилась аспирантка, чем вернула меня к реальности.

— Чтобы отдохнуть.

Сев за стол, я открыл папочку и углубился в ведомости. Рутина. Зам и секретарь опять подложили мне административную свинью, уйдя одновременно на больничный, в то время как работы было по самое горло. Надо подбивать учебный год, утверждать планы на следующий; принять отчеты по помещениям лабораторий, заниматься оформлением бумаг по ремонту. Тьфу ты.

Вообще мои коллеги порою ведут себя до невозможности странно. Когда обрушивается рабочий поток, они все дружно заболевают. Кажется, придется еще подавать заявление на них…

Сверять строки было так скучно, что мысли мои сами вернулись к науке. А что если и вправду подать следующий гранд на разведение двухголового карпа? Время то уже безвозвратно упущено, но, если подумать, я как раз успею все изучить и составить к новому году. Можно конечно попробовать сунуться в дополнительные программы финансирования, в которые сейчас наваял заяву Водинцов… Интересно, а если он пропадет совсем, его бумага перестанет иметь юридический вес?

Пододвинув пепельницу в виде головы лошади, чей вид наглядно доказывал, что капля никотина вполне способна убить это благородное животное (а более уродливой скульптурной интерпретации я еще не видел), я достал сигарету и закурил, но тут же поймал на себе недовольный взгляд аспирантки и глянул в открытую форточку, из которой не только не тянуло прохладой, но снова дышало раскаленным асфальтом.

— Как быстро нагревается город, вздохнул я.

— Да, —  Света включила вентиляцию. —  Что там нам синоптики обещали на неделю?

 — О! Точно, —  оживился я. — Можно пойти к метеорологам и попросить у них ну хоть кратковременный дождик, чтобы прибить пыль. Это было бы таким облегчением…

— Это невозможно! —  возмутилась аспирантка. —  Вы разве не понимаете, что это не игрушка? Да как можно?! На один пятиминутный дождик над нашим районом уходит тонна воды. В связи с тем, насколько напряженная сейчас обстановка с водными ресурсами, и в то время как Африка…

— Что? — спросил я ее с сочувствием, —  просила?

Света покраснела и отвернулась, но через минуту снова оживилась:

— А вы видели новую алхимическую установку метеорологов? Удивительная штуковина.

— Еще нет, —  я потушил сигарету в пепельнице. — Предлагаешь сходить?

— Думаю, вам понравится. Я отойду по делам, у меня есть ключи…

Она встала, словно бы закончила разговор, и быстро вышла из лаборатории. Выпив стакан воды, выкурив еще одну сигарету, я некоторое время смотрел в ведомости, потом тоже поднялся, собрал все бумаги стопочкой, подумав мельком, что снова отлыниваю от прямых обязанностей. А, наплевать. Не могу я вот так по заказу работать! Это вам не науку делать, это бумажки заполнять, тут много труда надо!

Выпроводив рабочих, которые охотно согласились уйти на обеденный перерыв, я закрыл лабораторию и быстро взбежал по задней лестнице на четвертый этаж, но тут же пожалел об этом: рубашка, только что еще сухая, тут же прилипла к спине, а дыхание участилось. И все бы ничего, но тут, на четвертом, была ужасающая, влажная жара. Я пошел вдоль стеклянной стены по левую руку от меня, где в огромном помещении расположился ботанический отдел. Огромное количество редких растений наполняли эту неохватную оранжерею, тропические цветы, росшие в огромных кадушках, источали сладковатые, удушливые запахи, перебивающиеся ароматами неорганических и, в большей степени, органических удобрений. Бедные метеорологи, которым, по странному стечению обстоятельств приходится целыми днями вдыхать все то, что вылетает из Ботаники через широкие, вечно открытые стеклянные двери.

Здесь росли даже деревья. Им не подходили никакие самые большие горшки, и они росли прямо в грунте. Как такое было возможно   — я не знал. Проектировщик института, безусловно, был гениальным человеком, но все же, каждый раз, глядя на эти фикусовые заросли, я думал о том, что в один прекрасный день какой-нибудь пожелавший приключений корень, все же проломит перекрытие и свесится ко мне в лабораторию. Или вовсе провалится вместе с полутонной земли.

Между деревьями, кадками и парничками сновало с десяток человек в аккуратных зеленых халатах, в марлевых масочках и шапочках. У каждого в руках что-то было: у кого лейка, у кого тяпка, кто-то нес черенки или мешки с удобрениями. Сумасшедший дом! Ведь лето за окнами, а все трудятся не покладая рук. Всем понятно, что растения просто так не бросишь, но десять лаборантов  — это чересчур. Вот пропал Водинцов, а они самозабвенно рыскают между стволами, опрыскивают, обрезают. На дальних столах вдоль стен изучают под микроскопами срезы… Вот ведь, деятели.

Наверное, я даже позавидовал Водинцову. Так идеально все организовать! Может, я просто плохой руководитель?

Передернув плечами, я дошел до конца коридора и открыл высокую, выкрашенную синей лакированной краской дверь с маленьким стеклянным окошком на высоте двух с небольшим метров. И зачем его туда вставили?

Зайдя в небольшой холл, из которого вели две двери, я огляделся. В щитке безопасности как всегда не хватало шланга, который позаимствовали для полива своих чудесных растений ботаники. Они потаскали шланги во всем институте и, в случае проверки, нам могло здорово влететь. Но никакие внушения ректора не могли остановить Водинцова: он прикарманивал все, что плохо лежало и могло ему понадобиться.

Заглянув за открытую дверь лаборатории, я увидел замечательную картину: пересдача. Две девушки третьекурсницы сидели за преподавательским столом и напряженно писали.

— Лиза, —  осторожно позвал я.

— О! Олег! —  женщина выглянула в коридор, торопливо снимая халат. —  Как я рада тебя видеть! Пойдем скорей, я угощу тебя кофе! И покажу кое-что занимательное! Только вчера вечером привезли, я даже рассказать тебе еще не успела!

— А как же? —  я указал на студенток.

— Да, конечно! Пойдем отсюда скорее, ведь они так жаждут, чтобы мы ушли, —  она улыбалась мне искренне и задорно.

— Э, — только и смог сказать я.

— Олег, ну каким же ты иногда бываешь ослом, —  засмеялась Лиза. —  Им же обязательно надо списать!

Девушки дружно вздрогнули, а я, наконец, тоже рассмеялся.

— Владик, я временно ушла. Если Марина или Ольга попросят помощи, подскажи им обязательно!

Похоже, у Лизы было отменное настроение. Она провела меня в соседнюю, плохо освещенную лабораторию, и плотно закрыло за нами дверь. Я прищурился, в полумраке пытаясь понять, чем заставлена лаборатория. Здесь я не бывал уже много лет.

— Погоди, не торопись, —  Лиза обошла меня и углубилась в заставленное помещение. —  Мы специально закрываем окна драпировкой, чтобы не беспокоить их. Слишком яркое солнце заставляет их нервничать. В глубине лаборатории загорелся мягкий, приглушенный зеленым плафоном свет, и я обомлел. В центре помещения высилась гигантская установка, напомнившая мне сначала орган: высоченная, с цепями и большим количеством вытянутых стеклянных колб.

— Что это, Лиза? —  ахнул я. —  Света говорила про алхимический агрегат…

— Что ты! —  женщина приблизилась к установке и поманила меня рукой.  — Какая алхимия, Бог с тобой! Только наука. Здесь мы вплотную сотрудничаем с биологами. Они изучают особенности организма, мы   — правильность предсказания погоды.

— Не томи, —  я действительно сгорал от любопытства, потому что Лиза не хотела называть все вещи своими именами. Я подходил все ближе, и понял, что что-то плавает в этих колбах, черное, вытянутое   — какие-то лоскутки. —  Что это такое?

— Это барометр, Олег!

Лоскуток в колбе, на которую я смотрел, зашевелился, и эластичной лентой скользнул вверх.

— Это же…? —  озадаченно начал я.

— Пиявки, Олег! Гениальная конструкция, изобретенная много лет назад. Универсальный предсказатель грозы! Барометр.

— Давай еще раз и за обещанной чашкой кофе.

И вот какую историю она мне рассказала: плавающие в пробирках пиявки, дышащие растворенным в воде кислородом, очень чутко реагируют на приближение грозы, начиная выползать из воды, взбираясь по опущенным в воду цепочкам, прикрепленным к колокольчикам. Таким образом, о приближении ненастья оповещает мелодичный звон. Дело все в том, что при изменении давления, растворенный в воде кислород поднимается вверх и пиявкам становится нечем дышать.

— Так что этот прибор   — полноценная замена барометра.

Лиза была так возбуждена и весела, что я даже забыл задаться вопросом о целесообразности замены обычного настенного барометра на столь громоздкое устройство. Она напоила меня великолепным кофе, в прохладе ее лаборатории я отдохнул и посвежел. Единственное, что удручало  — то, что в комнате по-прежнему царила полнейшая тишина, так, что, уходя, я не удержался и дернул за цепочку, послушав мягкий звон.

— К дождю, — автоматически сказала Лиза, увидела мою ухмылку, и тоже засмеялась.

— Надеюсь, из меня выйдет достойная пиявка, —  сказал я и вышел в душный и влажный коридор.


День второй, 15:07

Только я дошел до своего места, только сел и открыл ведомость, с обречением думая о следующих часах, как дверь распахнулась, хлопнула о стену и пошла обратно, чуть не заехав вбежавшему в помещение человеку по лицу. Он поймал ее в самый последний момент и снова толкнул. Предчувствуя что-то недоброе, зазвенело лабораторное стекло. Хмурый, словно туча, о которых мы, жители утомленного жарой города, почти забыли, на мой стол облокотился Аркадий Брыков.

— Тет-а-тет, —  прошипел он, сверля меня гневным взглядом.

Я встал и, не говоря ни слова, указал ему на дверь подсобки.

— Ты! —  влетев в небольшое помещение, Брыков развернулся на каблуках.

— Ну, я. Слушаю тебя, Аркадий, —  в моем голосе было столько холода, что Брыков сбавил в тоне:

— Это ты подставил меня!

Я предупреждающе поднял руку:

— Прежде, чем ты что-то скажешь, знай: об этом узнают все.

— Это почему? —  внезапно успокоился Аркадий.

— Ты умный человек, Аркадий, мог бы и догадаться. Это у вас там во Вторичном —  тьму-таракань, а у нас усиленное финансирование кафедры Кибернетики и Нанотехнологий.

Брыков бессильно пожевал губами, раздумывая, кивнул, взяв со стола листок бумаги, и стал быстро писать. Потом отдал листок мне и с первого же слова я обмер. На листе слегка неровным подчерком волнующегося человека значилось:

Провел эксперимент над ВОДИНЦОВЫМ. Фантом сбежал. Тело у нас.

Я торопливо скомкал листок, быстро бросил его в раковину и поджег. Голубое пламя неохотно поползло по бумаге, маленькое помещение тут же наполнилось едким, горьким дымом.

— А пойдем-ка прогуляемся в подвал, —  настойчиво сказал я.

Все от самого начала и до конца мне стало понятным. Или почти все. Нужно было немного подумать, тем более что говорить здесь было равносильно смертоубийству.

— Наш минус третий этаж – прилюбопытнейшее местечко, —  продолжал я, как ни в чем не бывало. —  Думается, Аркадий, тебя туда никто не приглашал?…

— Допуски, Олег, допуски, — натянуто пробормотал Брыков, косясь по сторонам.

— Пойдем, —  радушно усмехнулся я, —  как член эко-контроля я имею самые широкие полномочия. С некоторых трагических, я бы сказал, пор, экология пристально следит за ядерной физикой… Нам сюда.

Мы вышли в коридор и стали спускаться по широкой лестнице вниз, пройдя через полупустой вестибюль, где на узких сиденьях под окном сидел всего один грустного вида студент старшекурсник. Все это время я продолжал без устали болтать, почти не думая о том, что говорю.

— В этом году произошел инцидент, —  рассказывал я. —  Ты, наверное, слышал, что на минус третьем этаже нашего здания находится опытный ядерный реактор. Небольшой конечно, но институт никогда не остается без электричества. Ядерщики в свое время были просто счастливы, когда им разрешили его там поставить. Теперь они самозабвенно проводят там свои эксперименты, но студента, конечно, об этом информировать не стоит. Студенты ведь народ любопытный, им покараулить, подслушать не лень. Вот и стали ребята второкурсники караулить утренние завозы жидкого азота, а мы с теми же машинами в обратку отходы отправляем. В общем, через несколько дней поймали троих деятелей в подвале с дозиметрами. Замеры они конечно сделать не успели, стали в свое оправдание ссылаться на то, что пришли мерить подвальный радон. Но им доходчиво объяснили, что за такой радон и исключить могут…

— А что? —  опасливо спросил Брыков. — Уровень-то есть?

— Что ты, —  усмехнулся я. — Конечно нигде ни следа. А студентов пугали для профилактики.

Нагнувшись, я поднял крышку технического люка, и она охотно открылась, хотя внешне была заперта. Под люком обнаружилась крутая лестница, ведущая в машинное отделение, где приглушенно горел зеленовато-белый свет. Узкий коридор, вдоль которого были видны желтые облупившиеся трубы с вентилями и какие-то зеленые механизмы, уходил вперед.

— Прошу, —  предложил я.

Брыков торопливо оглянулся, словно нашкодивший ребенок, опасающийся, что его могут застукать во время шалости, и быстро спустился вниз. Наступил ногой в темную лужу непонятного происхождения и выругался.

Я, тщательно подогнав люк, выслушал тихое шипение гидравлики и, протиснувшись мимо Аркадия, пошел вперед.

— Почему подвал, Олег? — нагнав меня, встревожено спросил Брыков.

— Потому что изоляция на случай аварии. Потому что системы безопасности, потому что всяческие поглотители сигналов, чтобы не сбить работу аппаратов управления.

— Осторожно! —  крикнули спереди. —  Стравливаю пар охлаждения.

Я остановился и потом даже попятился, заставив Брыкова тоже отойти. Знаю я эти штучки. В свое время, смешно сказать, избыточный пар из систем охлаждения реактора куда только не приспосабливали, не желая делать замкнутую систему. Переделали отопление, привезли и установили турбины. Но все равно энергии, вырабатываемой реактором, было куда как больше, чем нужно для одного хоть и такого большого института.

От нечего делать стали излишками пара растапливать снег на территории института, вода, конечно, была проверена и удовлетворяла всем возможным требованиям для сброса. Таким образом, к утру получался отменный лед   — настоящее развлечение для скучающих студентов. Катались они в перерывах с воплями и гоготом, словно детвора несмышленая. А нам оставалось только радоваться. Впрочем, недолго. До первой сломанной на гололедице руки. Да и пожилые преподаватели жаловались, что ходить тяжело. В общем, после этого нас обязали скалывать наледи. Скучно.

Излишки пара, чтобы не перегружать турбины, зачастую просто стравливают в подвале, где от этого становится невозможно дышать. Здесь всегда сыро, несмотря на множественные влагопоглотители   — похожие на губки куски полимеров, способные впитать в себя из воздуха огромное количество воды. Раз в день их отжимают, а полученную воду используют на полив цветов. Наш зимний сад на первом этаже славится в округе как сумасшедшая оранжерея; растения цветут и толстеют круглогодично. В свое время Водинцов хотел прибрать к рукам всю живую воду  — так мы зовем ее, посмеиваясь  — но ректор устоял под его натиском и структурированная вода по-прежнему распределяется поровну между всеми растениями института.

В коридор, зло шипя, ударила белая струя раскаленного пара. В нашу сторону пахнуло парилкой, завыли зеленые аппараты, охлаждая воздух.

— Антураж, —  улыбнулся я и, немного помедлив, увлек растерянного Брыкова за собой. Мы прошли еще метров десять и увидели ковыряющегося под трубами механика.

— Что-то сломалось? —  озабоченно спросил Аркадий, но механик не обратил на него никакого внимания. Вид у этого сорокалетнего мужчины был немного диковатый, весь обросший, в грязных технических варежках с большим газовым ключом в руке, он посмотрел на меня взглядом долго пьющего мужика, после чего с силой ударил по какой-то заглушке. Та скрежетнула, но устояла.

— Пойдем, это сторож, —  я снова дернул Брыкова за рукав. —  Не зли его. Он если разозлится, такого тут начудит, век не разгребем.

— Сумасшедший? —  уточнил Аркадий полушепотом.

— Хуже. Наш бывший программист. Теперь его вообще институтским домовым считают, многие забыли, кем раньше был. Но я знал его, когда еще учился. Строгий такой дядька, с красными, вечно какими-то остервенелыми глазами. Его, кажется, подкосил какой-то вирус.

— Он заболел? —  посочувствовал Брыков.

— Да нет же! —  Нетерпеливо сказал я. —  Все компьютеры института заразились каким — то вирусом, и программиста поставили его убрать. Он в коде закапался, а в это время институт закрыли, мы проходили по какой-то экспертизе… не знаю, короче, он тут неделю один на один с вирусом был и вот теперь…

— Мдяяя, —  протянул Брыков, оглядываясь. —  Программисты, они такие.

— Ничего, моя аспирантка проводит сейчас серию опытов, быть может, на базе полученных результатов удастся привести его в порядок. А пока он живет тут, в подвале, отменно охраняет вход, чужих без пропусков не пускает. Наши девушки, у кого сострадания побольше, носят ему еду и лазерные диски.

— А диски зачем? —  удивился Аркадий.

— Из прошлой жизни наверное увлечение. Он в них души не чает, где — то прячет. Чует мое сердце, в один прекрасный день, когда уже изобретут кристальные носители памяти на терафлопсы информации, группа ученых в этом подвале найдет редчайший раритет  — схорон, так сказать.

Я открыл дверь в конце коридора, и мы вошли в просторный, ярко освещенный, чистый холл с двумя грузовыми лифтами.

— Добро пожаловать в тайную комнату! —  трагически заявил я, вызывая лифт.

— А что находится на минус первом уровне? —  спросил Аркадий, нервно выстукивая пальцами дробь на двери лифта.

— Системы защиты, а то наши геологи народ бесстыжий. Ты же знаешь, что в местах повышенной сейсмоактивности никто не устанавливает реакторы. А у нас тут всякое бывает, так что нужно всякое и предусмотреть.

На бесшумном лифте мы спустились вниз, и пошли по широкому коридору, ведущему к головной машине.

— Там дальше реакторный зал, а здесь расположены лаборатории.

Я открыл белую дверь:

— Здесь у нас сидят микробиологи, исследующие воздействие радиации на живые организмы. Сейчас все пустует и законсервировано, у них конференция в Пекине. Тут, собственно, можно говорить…

И поведал мне Аркадий о том, что произошло накануне. Дело было так: после ученого совета, на котором высказался Водинцов, Брыков был немного не в себе от злости. Он очень близко к сердцу принял амбиции ботаника, законно считая, что хотя бы его эксперименты куда важнее вируса, поразившего колокольчик. Он, привыкший каждый день прикасаться к смерти, решил немного подсобить своему коллеге, то есть мне. Отловив Водинцова в коридоре после нашего с ним разговора, Брыков зазвал ботаника в предоставленную на несколько дней аудиторию, где он разместил свою аппаратуру, привезенную для закрытой выставки и конференции. Аркадий предложил ботанику чай с пирожками и тот, само собой, не отказался. Выслушав повторно весь бред, который Водинцов уже озвучил на ученом совете, и, убедившись в ослиной тупости коллеги, Брыков предложил Водинцову зайти к нему вечером, чтобы ознакомиться с уникальной экспериментальной моделью. Заручившись согласием ботаника, Брыков, зло хихикая, подобрал Водинцову новенькое тело – клон больной радикулитом уборщицы Дуси из Вторичного. Надо сказать, Аркадий выбирал с чувством.

— Олег! —  воскликнул он. —  Отменное тело шестидесяти двух лет, с живописным горбом, длинным носом, на котором пухнет волосатая бородавка. А весит она неполных сто кило при росте метр шестьдесят! Без двойных очков не видит ничего дальше собственной бородавки, и заикается. Согласись, превосходный экземпляр!

Согласно эксперименту надобно было запихать Водинцова в этот “превосходный экземпляр” и радоваться мучениям ближнего своего, но эксперимент сорвался из-за странного сбоя в электроснабжении. Фантом вырвался и, напуганный до невменяемости, сбежал. В результате у него, у Брыкова, под кафедрой валяется тело Водинцова, а сама примерзкая личность ботаника шляется неизвестно где.

После побега фантома, Брыков несколько часов носился по институту, исследуя коридоры и аудитории, но вместо этого встретил молодого парня и девушку. Он спросил их, что это они делают в институте поздним вечером, а девушка его отшила, сказав, что она здесь лаборантка.

Я тяжело вздохнул, ощущая полнейшее опустошение. Час от часу не легче! Материала у нее нет! Вот ведь как. А студент Игов в психушке теперь. Все-таки нельзя допускать до серьезных и опасных вещей аспирантов, как-то безответственно они к делу подходят. Говорили мне все: пусть девка занимается загрязнением воды, а я все хотел поинтереснее, да понужнее.

— Ясно, —  сказал я. —  Водинцова отловим, только мне надо немного подумать, с кем бы о нем поговорить, чтобы разузнать, куда этот остолоп мог отправиться, ведь здесь его нет. Пока что этот фантом может быть где угодно.

— Да! —  с жаром подтвердил Брыков. — Ума не приложу, как его найти. Шутки шутками, а это уголовкой попахивает, ведь придуркам из прокуратуры не докажешь, что это не труп, а пустая оболочка. Если этого коматозника найдут…

— За свою шкуру трепещешь, —  фыркнул я.

— А то! —  возмутился Брыков. —  Не за ботаника же радеть!

— Неправ ты, Аркадий. Он уперт и глуп как дитя малое. Вообще, по-хорошему, он нам не конкурент, а взялся ты за него как за врага номер один.

— Ты всегда можешь отступить, —  довольно резко отозвался Брыков. —  Уж ты, Олег, бел со всех сторон. Только если эта дыра в стене…

— Не вставай в позу, Аркадий, —  сморщился я. — Водинцова надо найти и сунуть в его тело. А мне еще студента из психушки забирать и выговор аспирантке за халатность делать…

— Ты это о чем? —  насупился Брыков.

— Да так, дела текущие. Обычные несуразицы.


День второй, 18:12

Даже к вечеру жара не спала, и я в который уже раз подумал, оттягивая ворот рубахи, что не бывать мне пиявкой. Мое предсказание дождя не сбылось.

А тут еще Воронцова.

В этот раз Саша превзошла себя. На ней была особенно короткая бежевая юбка, на ногах высокие, до колена, сапоги из черного кружева на тонких шпильках.

Есть такие девушки, которые внутренним чутьем знают, в каком виде они точно понравятся отдельно взятому мужчине. Встречая таких “идеальных женщин” среди своих студенток, я всякий раз невольно задумывался о том, зачем им вообще нужна эрудиция. Что они вообще здесь делают, зачем со скучающим видом заглядывают в книгу и, сидя на первом ряду, усердно пишут лекции, которые вовсе не откладываются у них в голове.

Хотя, конечно же я не прав, ведь такие девушки особенно легко добиваются своего; их карьера моментально взлетает к небывалым высотам, порою даже независимо от их стараний.

Итак, Саша изящно поправила выбившийся из высокой прически белый локон и радостно заулыбалась, словно и вправду была несказанно рада меня увидеть:

— Олег Викторович! Здравствуйте!

— Здравствуйте, Александра, —  сказал я, вставая и указывая на стул по другую сторону стола.

— Вы знаете, —  сразу затараторила девушка, медленно заливаясь краской, —  а меня взяли на испытательный срок журналисткой в газету “Яркая Жизнь”. Буду теперь там публиковаться.

— Так держать, —  похвалил я. — Что же вы тогда здесь делаете?

— Высшее образование есть высшее образование, —  с достоинством ответила Воронцова, но все же эта фраза показалась мне в ее исполнении немного заученной, внушенной то ли бабушками, то ли родителями.

— Мне предложили написать небольшую заметку о нашем институте, —  продолжала Саша. —  Какой-нибудь интересный случай. Вы не поможете мне, не припомните чего-нибудь захватывающего?

— Трагичное или комичное? —  задумался я.

— О! Я могу выбирать! – обрадовалась Воронцова.

Папаша ее  — известный литературный критик, —  вдруг подумал я. —  Вот как она в журнал — то попала! Ну не просто же так…

— Лучше комичное что-нибудь.

Тут я внезапно подумал, что зря позволил втянуть себя в подобный разговор. Ведь все комичное для меня в той или иной степени было связано либо с глупыми выходками студентов, путающих химикаты или термины, с порчей институтского имущества, вроде случая с роботом, либо противостояниями между кафедрами. Ух, каких только подарков мы друг другу не делаем!

Кстати о порче имущества.

Был тут весьма очевидный курьез: как оно обычно бывает. Ремонт, выбеленные потолки, новенький кафедральный стол, выкрашенные стены. И надо же вечно студентам отметиться, да самым необычным способом: метра четыре потолки, и вдруг там  — отпечаток грязного ботинка. Вот и в тот раз тройка деятелей решила блеснуть остроумием. Надеть обувь на швабру, как обычно все делают, им показалось недостаточно, двое встали на парту, и подняли коллегу вверх ногами.

И все было бы хорошо, если бы на кафедру не выскочила здоровенная крыса…

Элитные пасюки живут у нас благодаря харчам биологов, питаются тем же, чем и лабораторные мыши. А иногда и самими мышами…

…Тут выяснилась любопытная подробность: один из державших боялся мышей и крыс. Скорую вызывали? Сотрясение мозга. Травма на учебном месте, институт выплачивает компенсацию. И смех и грех.

Но не буду же я рассказывать об этом Александре. Все это сущие мелочи, та изнанка, которая есть у каждого учебного заведения, где властвует молодежь.

Или вот. На прошлой неделе на экзамене по информатике ляпнул преподаватель, что студенты могут пользоваться чем угодно, подразумевая, что не зная своего билета, студент просто не успеет найти, а потом еще и переписать все ответы на вопросы. Тут он здорово оплошал! Студенты, как люди честные, переспросили дважды: точно любыми?

— Точно, —  ответил преподаватель.

На экзамен добрая половина студентов пришла с ноутбуками. Те, у кого не было своего, терпеливо ждали своей очереди, пока более состоятельные студенты при помощи поиска не скомпонуют себе ответы на выпавший билет. После этого один единственный принтер распечатал все за десяток минут. Лектор  — наш бывалый циник  — всего минут пять смотрел на это безобразие, потом пошел пить “Валедол”. Та группа по информатике вся получила отлично, но была обязана в качестве утешительного приза распечатать преподавателю весь курс лекций в трех экземплярах. Чтобы хоть какая-то польза от этих хитрецов была.

Ну, а тут физик мне рассказывал: студент его первого курса насчитал мировую катастрофу, потому что радиус молекулы воздуха, проходившей в капилляр полмиллиметра, составил у него где-то около двадцати пяти миллионов километров. Столкновение с особо крупным космическим телом, так сказать.

— Давайте, знаете что сделаем? —  наконец решился я. —  Дам вам список высказываний преподавателей и студентов, вы их там в своей заметке приведете. Где-то у меня коллекция была, еще во время своего ученичества собирать начал…

— Ну, например? —  не очень то оживилась Воронцова. Она ждала сенсационного рассказа.

— Вот оно! —  я вытащил из стола пухлую потрепанную тетрадку, распахнул ее, открывая глазам студентки мелко исписанные синими чернилами листки.

Выбрав наобум, я начала читать высказывание преподавателя, и был поражен тематикой:

— Представьте: вы проглотили мышьяк. Ваш труп попал на свалку, вызвал попадание мышьяка в окружающую среду, ее загрязнение, в результате чего пропал какой — нибудь вид сорняка…

Хоть это было и не смешно, но наверняка было озвучено лектором Водинцова, откуда еще у него подобные взгляды?

— Хм, —  сказал я, —  тут много всего собрано, это в первую очередь ошибки лекторов. Ну-ка, ну-ка, вот что ляпнул нам один многоуважаемый старичок: Заведите себе тонкую тетрадку на случай нужды.

Воронцова помедлила, а потом для вида хихикнула. Похоже, я вовсе не оправдал ее надежд.

— Возьмем сферу произвольной формы заданного радиуса, —  продолжал читать я не связанные между собой цитаты разных людей. Было любопытно. —  Метки созданы для того, чтобы посылать программу в одно определенное место. Понятно куда, да?

Или вот: Сейчас вы сделаете эту задачу. Ну, я сделаю… Но и вы бы могли! Я знаю, какие вы… (пауза) умные! … получится концентрическая кривая! Ну, мазня какая — то вышла…

Воронцова вздохнула.

— Разницу можно сразу заметить, она бросается в невооруженный глаз.

У нас в стране детские мясные консервы делает только один завод…

Я вовремя остановился и то, что следовало дальше, читать не стал, а именно: Ребята, я всегда любил девочек! Особенно за то, как они быстро заменяют “t” на “x”.

Наверное, мне сейчас предстоит с этим еще столкнуться. Решительно закрыв тетрадку, я протянул ее Саше:

— Вот возьмите, но с возвратом. А теперь давайте по существу.


День третий, 12:56

— Катастрофа! —  жарко зашептал Брыков, притянув меня к себе. —  Завтра — послезавтра обещались с проверкой! А у меня сам знаешь что!

— Подгони газель, —  деловито предложил я. — И оттуда перебрось во Вторичный, там искать не будут. Мне время нужно, я еще ничего не придумал!

— Ты не понимаешь! —  взмолился Аркадий. —  Газель мне сейчас никто не даст, выставки еще не было! А фантом потерялся, его уже не найти.

— Это поведенческая задача,  — возразил я, —  не поддавайся панике. Она решаема, но пока я слишком мало знаю о Водинцове, надо думать.

— Ты только думай быстрее, Олег, пока я не попал за решетку.

— Все, я понял тебя, Аркадий. Ты что, совсем один?

— Нет, конечно! С экспериментаторами. Но они все разбежались с проворством африканских тараканов, предоставив мне самому расхлебывать заварившуюся кашу!

Я с чувством зевнул. Мы сидели на скамейке в сквере за институтом. На город спустились легкие, словно дымка, сумерки, и я чувствовал тяжелую усталость. Сухим, приторно теплым воздухом было тяжело дышать, а фонтан почему-то отключили. Было тоскливо, глаза слипались.

— Надо бы хроники проглядеть, не было ли каких случаев, ну ты же знаешь. Мало ли что он мог натворить, вдруг кого напугал. Может, в газетаеах уже появились намеки на возвращение Карлсона. А экспериментаторам своим звони по одному и говори, что если он не впряжется, то все остальные взвалят вину на него. Шантаж, Аркадий, пусть сейчас все друг на друга обозлятся, целее будете.

— Ээх, —  протянул Брыков. —  Да ты прав, конечно, хотя это такие меры…

— На войне, —  напомнил я, —  ворон не считают. Так что действуй. А тело бы надо убрать. В подвал, например.

— Но там мы не сможем за ним постоянно наблюдать! А вдруг грибком порастет? И побрить его опять же…

— Аркадий, —  остановил я коллегу, —  ты так любишь Водинцова, что я прямо не знаю, зачем ты все это натворил.

Брыков нахмурился и сказал серьезно:

— Шутки  — шутками, Олег, но ты был прав: я вышел за рамки дозволенного. Теперь я как никогда близко подошел к смерти, а в руках снова держу жизнь. Вернее, она ускользнула от меня. Как ты думаешь, в нашем положении вообще возможен легкомысленный подход?

Я промолчал. Иногда он пугал меня. Я еще не рассматривал случившееся, как возможную смерть Водинцова.


День третий, полдень

Незадолго до встречи с Брыковым в парке, у меня состоялся разоблачительный разговор. Я как раз писал соответствующие документы, когда Света вернулась в лабораторию. Увидев меня в облаке сигаретного дыма, она потупила глазки и обижено сказала:

— По технике безопасности, Олег Викторович, здесь курить нельзя. А вы все курите. Лучше бы подали все-таки грант на разведение двухголового карпа! Мы обязательно должны отбить деньги у Водинцова! Сдается мне, он ушел в загул по случаю празднования своей маленькой гадкой победы…

— Давайте договоримся, —  предложил я, —  что пока каждый из нас будет следить за своими делами. А то ведь мне тоже есть, что вам сказать.

Она вздрогнул, и хотела уйти к приборам, но я остановил ее:

— Я не буду вас допрашивать, об ответственности мы поговорим позже. Вот вам бумага, завтра с утра поезжайте в психушку и привезите мне Игова…

Аспирантка внезапно покраснела и разрыдалась. Ничего другого я и не ожидал. Светочка у нас вовсе не доктор Зло, просто я отдал ей в руки удивительный механизм, при помощи которого можно добиться многого. Пожалуй, после защиты кандидатской, придется пристально следить за ее достижениями и внести ее в институтский список потенциально опасных людей. Если только она не изъявит желание остаться у нас, чтобы получить все недостающие ответы на неизменно возникающие вопросы. Вот, например, я тоже в этом списке состою, ну и что? Я этим только горжусь. Принцип разумности и осторожности я усвоил хорошо, а вот Брыков, поступившись им, натворил немало дел.

— Кстати, —  вспомнил я, —  откуда вы узнали про карпа?

— Вы только ничего не подумайте, —  всхлипнула Света. —  Я не хотела ничего такого, просто этот робот, он схватил вашу папку с заметками со стола и хотел уехать, я его шваброй огрела. Тут были рабочие… я их как раз пустила… ну вы уходили куда-то. Мы с рабочими робота этого в пролом в стене затолкали, они его быстренько забетонировали, обещали завтра покрасить. Стена как новая будет. А пока мы воевали с роботом, он папку порвал, все листы по полу. Я когда собирала…

— Боже мой! —  в полном трагичности жесте я поднял глаза к потолку. —  Вы с вашими рабочими без зазрения совести умудрились уничтожить аппаратуру, стоившую несколько десятков тысяч долларов! Ладно, поделом киберам, пусть знают, как испытывать на нас свои разработки.


День третий, 13:33

Света привезла Игова, но еще с порога, не пуская студента в лабораторию, с напором спросила, какую оценку я поставил за экзамен Воронцовой.

—  Конечно пятерку! —  усмехнулся я. На самом то деле, не мучимый угрызениями совести, я влепил “идеальной женщине” трояк. Пускай доучивает.

Света разочарованно покачала головой. Наверное, она подумала, что я низкий человек. Ей еще долго придется ошибаться.


Игов выглядел совсем неважно. Он осунулся, серый налет небритости проступил на впалых бесцветных щеках. Студент что — то бормотал себе под нос, из уголка его рта постоянно капала слюна, растекаясь темным пятном по синей фуфайке.

Я подошел поближе и напряг слух.

— Жизнь, жизнь, —  вяло твердил студент. —  Что в ней? Зачем я? Жизнь, жизнь…

— Вот что вы с ним сделали, Светочка? —  с укором спросил я. —  И как могли вы, натворив дел, бросить его одного на произвол, так сказать, судьбы? Его каким-то чудом удалось снять с моста раньше, чем он совершил смертоубийство…

— Я не ожидала такого эффекта, —  необычайно твердо ответила аспирантка.

— А стоило бы! —  раздраженно ответил я. Такая постановка вопроса мне крайне не понравилась. Светочка менялась на глазах.

Может быть, все же стоит сменить ей тему диссертации сейчас, мотивируя тем, что за пол года серьезных наработок достичь нельзя. И выдать ей новую скучную тему, пусть повздыхает…

— Вам досталась слишком серьезная работа, Светлана. Я, как ваш научрук, совершил глупейшую ошибку, доверив по сути еще студентке самостоятельно работать со столь опасными методиками, разработанными, как я уже не раз вам говорил, в стенах нашего института в условиях секретности третьей степени. Кроме того, я неосмотрительно доверил вам работу с живым материалом…

Аспирантка нахмурилась.

— Я предоставлю вам последний шанс исправить то, что вы натворили. Вот бумага в отдел кадров с разрешением поднять краткую личностную характеристику Игова. Вот вам бумага в логический отдел, там вам дадут слепок его поведенческих реакций. Из всего этого вы, если хорошенько постараетесь, сможете восстановить его душевное равновесие. В случае, если вы справитесь с откатом, я так уж и быть разрешу вам занести эту главу в вашу кандидатскую.

И, наконец, последнее: если вы еще раз вздумаете применять методику без моего ведома, я вас попросту выгоню. Мы здесь не в игрушки играем! Ах, да, если вы не приведете в порядок Игова, не волнуйтесь, я сделаю это сам. Ну а вы, моя милая, вплотную займетесь исследованием стоков цивилизации   — концентрированных канализационных жидкостей.

Всю эту длинную речь Светочка выслушала не дрогнув. Получила от меня бумаги, усадила Игова в дальнем углу лаборатории рядом со свежеоштукатуренной стеной, и быстро ретировалась.


Около часа я тщетно пытался найти в подсобке наработки по откатам методики, но они куда-то подевались. Бумаг в столе словно бы стало меньше. Тогда я пошел в деканат, чтобы поискать в столе и там…

Нужно заметить, что во время учебного года я редко бываю в лабораториях  — административная работа захлестывает с головой. И аспирантку я взял больше для блажи  —уж очень скучно мне стало работать…

… В деканате меня поджидали четверо двоечников, пришедших за допусками. Секретарь так и не вышла на работу. Пришлось обслужить лоботрясов и даже пожелать им удачной сдачи экзаменов. Вот ведь как получается: формально мы  — высшее учебное заведение и будьте добры выполнять свои прямые обязанности. А если о научной работе, то в свое свободное время.

Перерыв все бумаги, я плюнул на поиски, и быстро ретировался из деканата (вдруг кто-то еще пожалует). Вернувшись в лабораторию я уселся за стол и вплотную приступил к разработке концепции двухголового карпа.

Актуальность написалась быстро, хоть и немного громогласно:

Потребитель требует! В хвосте одни кости. Одна голова хорошо, а две лучше. Вся суть в голове.

Чем больше мозг, тем сложнее решаемые задачи. Запасной мозг  — укрепление жизненных функций.

И тому подобное обоснование необходимости исследовательской работы в этом направлении.

Из минусов не стоило забывать о возможных трудностях в передвижении. Ну и конечно нельзя оставлять без внимания нелюбовь некоторых к головам. Но тут затруднений нет  — тело никуда не делось. Так что карп двухголовый должен быть совершенно самостоятельным, экстравагантным видом, дабы потребитель имел право выбора.

О, право выбора сейчас очень актуально, если ты пропустил эту фразу, считай, бой наполовину проигран.

Я оторвался от записей. Где же все-таки материалы откатов? Быть может, их взяла Света? Что еще?

Ах, да, Водинцов. На самом деле я умышленно изображаю полную занятость. Я вполне допускаю, что Брыкову стыдно и он жалеет о содеянном. Ну правда, спрашивать по всей совести будут с него, а мне так даже приятно. Каждому по заслугам.

Но все мы, в конечном счете, взрослые люди и делать приходится то, что надо (чего бы ты, будучи ребенком, никогда не сделал из вредности!), а не то, чего хочется.

Я покопался в телефонной книги и нашел телефон Лидочки Подсолнуховой. Лида  — это отдельная история со своей глубокомысленной моралью. Я таких женщин и не видел больше. Вид у нее всегда всклокоченный, волосы, превращенные химической завивкой и осветлением в паклю, вечно торчат во все стороны. Глаза у Подсолнуховой выпучены, будто у нее несварение желудка. Лида бывает всегда и везде одновременно и я, вместе с коллегами, уже предположил, что она изобрела таки способ толи мгновенного перемещения в пространстве, толи клонирования, и приступила непосредственно к испытательному моменту. Впрочем, не это главное достоинство Лидочки. И даже не то, что она ходит с пухлой папкой и погрызенным карандашом, переписывая по десятому разу инвентарные номера приборов и вычислительных блоков. А так же стульев, столов, полок и тому подобного. Все это мелочи по сравнению…

Половина женщин института боятся ее как огня и не скрывают этого…

Половина мужчин смеется над ней и придумывает смешные прозвища…

Остальным до нее нет дела.

Например, мне. Она меня просто раздражает. Завхоз Лида ПОД, которая гребет все ПОД себя. Она заходит в комнату и мило здоровается, а ее глаза уже бегают, суетливо выискивая то, что можно изъять для своих многогранных и безграничных нужд.

При слове “списать” ее взгляд разгорается подобно пионерскому огню, а губы сами выговаривают: по максимуму.

Она столько раз приходила ко мне, выпрашивая справку от металлургов о якобы принятых платах, содержащих цветные металлы из фиктивно списанных приборов, что я позволил себе один раз обратиться к ней за помощью.

— Слушаю, —  донесся из трубки ее каркающий голос.

— Лида, здравствуйте, Осипов беспокоит. У нас ЧП, вы знаете?

— Да? —  заинтересовалась завхоз.

— Ну, гражданин Водинцов исчез. Меня сегодня пытал следователь по этому вопросу. Ничего о нем не знаете? О его интересах? Может, он где — то запропал? Может, пьет?

— Ой, знаете, Олег Викторович, не пьет он. Вот органики   — совершенно другое дело. К ним как не придешь, все веселые, и спиртом пахнет. А еще они в жидком азоте лягушек замораживают и продают их потом прохожим как фигурки по семьдесят пять рублей. А лягушки эти рано или поздно оттаивают, ну вы же понимаете. И прыгают. Я не одобряю такого дела. Органики из них еще делают скульптурные композиции и грозятся музей азотных фигур сделать…

— Лида, —  прервал я рассказ, который, признаться, был мне не в новину. Сам с органиками пару дней назад спирт в криогенике замораживал. Удивительно, скажу вам, пьются коктейли с такими кубиками льда. —  Мы о Водинцове. Куда бы он мог запропаститься?

— Водинцов у нас популярный мужчина, Олег Викторович, —  со знанием дела сказала ЛидаПод и умолкла.

— Это в каком смысле? —  помедлив и поняв, что продолжения не будет, уточнил я.

— У девушек, ну вы же понимаете. Они часто пьют у него чай и так громко смеются, что даже в коридоре слышно.

— Хм, а я думал, он живет с престарелой мамой и женой, —  пробормотал я.

— И, тем не менее, это не мешает ему любить женскую компанию. Некая Наташа…

Глупый Нарцисс, —  подумал я, и тут дверь моей лаборатории громко хлопнула. Я зажал трубку ладонью и выглянул в зал. Передо мной внезапно возникло совершенно белое, без кровинки лицо, с ввалившимися, обведенными черными кругами глазами. Явление было столь неожиданным, что даже я (имеющий довольно крепкие нервы – чего только не насмотришься в нашем институте) все же отшатнулся в страхе, выронив из рук трубку, которая увесисто брякнула пластмассой о паркет, на котором темнели застарелые пятна от пролитых реактивов.

Тонкие губы медленно открылись, и лицо с натугой произнесло:

— Он приходил ко мне сегодня ночью. Это фантом!

Я поднял трубку и коротко попрощался с Лидой, поблагодарив ее за информацию. Не став предлагать Брыкову сесть и не пытаясь привести его в чувства, я схватил незадачливого ученого под локоть и выволок в наполненный жарким теплом сквер. На узкие каменные дорожки падали солнечные лучи, блики игриво легли на траву и спинки недавно окрашенных коричневой краской скамеек. Между тополями чинно прогуливались женщины с колясками, откуда-то из-за деревьев доносился детский смех. По дороге я купил Брыкову бутылку минералки, заботливо усадил Аркадия на скамейку и сам сел рядом. Ученый пил нервными глотками давясь и проливая воду себе на грудь. Я молча курил.

Через четверть часа на лице Аркадия появилась осознанность, и он тихо заговорил:

— Ты знаешь, Олег, что Вторичка занимается проблемами смерти. Но наши приборы… их ведь никто не разрешал использовать на живых людях, не дали нам разрешения, понимаешь? —  он трагично посмотрел на меня. —  Мыши, кошки, это вам пожалуйста, а люди – никак нет. Ну вот, я и это… Водинцов, он же паразит, он должен ну хоть какую-то пользу людям приносить! Я и подумал, пусть станет первопроходцем. И эксперимент должен был пройти успешно, если бы ни этот скачек электричества! Так я о чем?! Если мы не сможем исправить все, не то волнует, что меня посадят (хотя и это тоже!). Но ведь эксперимент закроют!!! А он важен, без него у нас никогда не будет полного понимания жизни. Потому что жизнь и смерть неотделимы.

Но я сейчас не об этом. Совсем недавно Водинцов нашелся!

— Как это замечательно! – не удержался я, потому что после слов Аркадия хотелось чему-нибудь искренне порадоваться.

— Олег, —  тихо одернул меня Брыков. — Во- первых, он прекрасно осознал, кто он и что с ним сделали. Во-вторых, он не желает возвращаться в свое тело. Он сказал мне, что он и есть дух великого Чингисхана. Он решил, что нынешней целью его существования является уничтожение врагов и… продление рода. “Как можно больше детей создам я, —  сказал он мне, —  и мир падет к моим ногам.”

И исчез.

— Хреново, —  сказал я.

— Хреново, —  повторил Брыков. —  И в морду мне дал.

— Никогда не слышал о том, чтобы фантом мог физически воздействовать на окружающий материальны мир.

— И я не слышал! —  воскликнул Аркадий. —  Но, это только потому, что фантомы существовали в ограниченном количестве и все знания о них больше теоретического характера. Олег, он залепил мне фингалы под оба глаза!

Я заржал. Это был нервный смех и Брыков не стал обижаться.

— Летающие ножи и падающие полки тоже в его компетенции, да? —  наконец спросил я.

— Определенно, —  отвернувшись, ответил ученый.


День третий. За окнами уже темно

У меня пропали наработки по карпу. Это безобразие сверх всякой меры! Наверное, их украл Водинцов. У него с головой оказалось даже хуже, чем я думал. Просто какая-то катастрофа. Теперь я не могу не принимать участие в поимке фантома: если Водинцов решил покарать своих врагов, я нахожусь в нешуточной опасности. И помочь мне тоже никто не может. Одно лишнее слово, и Брыкову придет конец. Вот тебе и эксперимент! Наказание какое-то, честное слово!


День четвертый, 5:45

Забрезжил рассвет, а я все курил. Запершись в лаборатории с вечера, я провел здесь всю ночь наедине с кофейником, сигаретами и экспериментом. Так, как официальная работа в институте в ночное время была запрещена, мне приходилось держать окна и шторы плотно закрытыми. Клубы сигаретного дыма плавали по лаборатории белыми слоями, словно со всех сторон наметала метель. А я разрабатывал структуру “Смущения Фантома”. Мне нужен был способ обезвредить Водинцова, потому что сама идея простой обороны против нематериального противника на первый взгляд была совершенно абсурдна. Вообще, все происходящее смахивало на набор сумбурных происшествий. Со дня на день должна нагрянуть проверка; Брыков хранит экспериментальное тело в прислоненном положении, да ни где-нибудь, а в подсобном помещении между поломанными швабрами и лопатами. А мне придется, судя по всему, не только самому отлавливать фантома, но и найти рычаги воздействия на Водинцова, потому что молчание – есть наивысшая степень очистки любого золота, а у меня есть вполне ощутимый шанс заставить ботаника пересмотреть точку зрения на распределение финансирования.


День четвертый, утро у некоторых как обычно начинается где-то после полудня

— Я справилась, —  сдержано сказала Светочка, глядя на меня с неодобрением. Ее рука сама собой поднялась и стала расталкивать сигаретную дымку, но все усилия были тщетны. Сюда бы одну из установок турбообдува, уж очень высока концентрация дыма. В последние часы я и вовсе не курил: что кури, что просто воздухом дыши, все одно.

— Олег Викторович, нельзя так, вы что, не спали? Вы весь зеленый.

— Зеленеют ботаники, —  недовольно пробурчал я, —  а я получи за ночь годовую дозу никотина и кадмия. Что вы там сказали?

— Я вернула Степана Игова к исходному состоянию, но, признаться, получила не совсем то, что намеревалась…

— И что же вы получили? —  я отложил в сторону ручку, понимая, что продолжение работы откладывается.

Лаборантка покраснела, а потом грустно сказала:

— Может, вы посмотрите сами?

Студент Игов был чумаз, одежду он уже успел где-то перепачкать. Он сидел на стуле и заинтересованным, готовым к познанию взглядом обегал лабораторию. В одной руке Степан держал шпатель, которым то и дело принимался размахивать, в другой у него была пачка лакмусовых бумажек. Студент то просто облизывал их, глядя на изменение цвета, и радостно повизгивал, то вовсе откусывал кусок и начинал самозабвенно его жевать.

— Забрали бы вы, Светочка, у него эту дрянь, отравится еще, —  сказал я задумчиво.

— Интеллект у него мышиный, —  сообщила мне аспирантка, не двигаясь с места. —  А шпатель я ему помыла. Все лучше, чем играть с банкой серной кислоты.

— Да я про лакмус, ну да ладно. Вы, надо сказать, провели большую работу. Надеюсь, вы понимаете, что если бы не случайность…

— Да, да, —  поспешно закивала Света. —  Эти результаты не стоит пока публиковать.

— Совершенно верно, —  усмехнулся я. — Давайте думать дальше вместе. Вы ведь не можете найти ключ, я так понимаю?

— Да, —  снова кивнула аспирантка. Только сейчас я заметил, насколько сама она утомлена, даже щеки ввалились.

— Имена? —  спросил я, обходя Игова по кругу.

— Не помогает. Он не реагирует. Ни на имена друзей — родителей, ни на свое имя. События из личного дела тоже не вызывают ответной реакции. Полнейшая блокада…

С каждым словом ее голос становился все более жалобным и под конец девушка заплакала.

Мое сердце дрогнуло. Я-то, как разработчик методики, прекрасно знал, на какие слова точно отреагирует Игов, но, признаться, надеялся, что аспирантка придумает что-нибудь такое … эдакое, гениальное.

— Ну — ну, —  сказал я, —  не надо плакать. В конце концов, все поправимо!

Кашлянув, я приник к уху студента и заговорил едва слышно:

— Степан Игов, вы на экзамене ПУРги. Тяните билет. Какой номер?

Студент замер на мгновение, потом глухо ответил:

— Тридцать пятый.

— Состав и явления атмосферы. Отвечайте устно, —  сказал я, улыбаясь, и отодвинулся в сторону.

На лице Степана отразилось недоумение, и он жалобно сказал:

— Вы же обещали письменный экзамен… Инверсия это…

Ну что тут еще сказать? Света просияла, а я подумал, что порою свежевбитые знания и вправду идут на пользу.


День четвертый, 23:28

Я с довольной ухмылкой развалился в протертом до желтого паралона кресле. То, что я не спал уже почти двое суток, вовсе не смущало меня. Я ждал гостя и был готов к встрече с ним.

Конечно, я ужасно устал. Главным образом устал ломать голову над тем, куда запихнул мои наработки вор Водинцов. Впрочем, я надеялся в скором времени узнать всю правду.

Громко тикали часы на стене и этот звук неприятным пульсом отдавался у меня в висках.

Я в который уже раз встал, чтобы заварить себе крепкого чаю. Газовая горелка охотно вспыхнула мягким голубым огоньком, я водрузил сверху колбу с водой и принялся с увлечением наблюдать за тем, как разогревается вода и на стенках колбы оседают белесые пузырьки.

Институт дремал.

Опустив руку в карман, я в который уже раз проверил, при мне ли включенная на полную мощность “глушилка”. Позавчера пожаловался соседу за тарелкой щей (жена моего соседа варила такие щи, что от одного запаха ноги подкашивались и столовая ложка, как по волшебству, оказывалась зажатой в ладони), на то, что в институте у нас везде глаза и уши, а он мне вдруг и говорит:

— Когда работал в службе безопасности (давно это было, и недолго работал), узнал кое-что о прослушивающих устройствах.

И выдал мне приборчик с кулачок. По всем известным волнам глушит аппаратуру. Ну, надеюсь, соседа моего выгнали из охраны не за некомпетентность…

Внезапно резко зазвонил телефон, отвлекая меня от посторонних мыслей. Я вздрогнул, предчувствуя недоброе, и словно подтверждая мою тревогу, в соседнем кабинете напротив лаборатории запищал другой аппарат.

Я поднял трубку.

— Внимание, внимание, —  сухим, встревоженным голосом заговорила трубка, и в этом мертвом голосе я с трудом узнал оператора Василия. —  Объявлено чрезвычайное положение. Реактор вышел на неуправляемый режим. Возможна угроза взрыва. В нынешний момент вы являетесь старшим.

Так выключите его, —  чуть с перепугу не ляпнул я, но вовремя спохватился. Как можно выключить ядерный реактор?!

— Глушите, —  быстро велел я. Вот когда действительно стало ясно, что Осипов получил свою должность незаслуженно. В минуту, когда предстояло взять командование на себя, я постыдно пасовал, ощущая в голове звенящую пустоту. А надо было принимать решение, надо было спасть людей. Город, в конце концов.

— Режим неуправляем, —  печально сказал смотритель реактора. —  Идет неконтролируемое накопление энергии, потребление не справляется.

— Немедленно задействуйте резервные турбины, —  наконец родил я. —  Следите, чтобы вся вода охлаждения не испарилась. Переведите системы безопасности в готовность номер один, в случае приближения к критической точке, опускайте реактор. Да, и подавайте все в нашу сеть, я найду применение этой энергии. И выводите персонал.

Холодея, я повесил трубку и сжал руки в кулаки, пытаясь взять себя в руки. Повернулся, чтобы собрать вещи и быть готовым самому покинуть здание института.

В центре лаборатории стояла огромная полупрозрачная лошадь. Верхом на ней сидел забранный в восточный доспех всадник. Было совершенно тихо, только булькала вода в колбе и тикала секундная стрелка, отсчитывающая время до катастрофы. В полном молчании всадник одной рукой снял шлем, другой вытащил из-за спины кривой широкий меч.

Ну конечно это был Водинцов! Чья фантазия, надо сказать, зашла слишком далеко. Как же все это не вовремя!

— Беги! —  торжествующе произнес фантом. —  Беги, трус, перед лицом Величайшего Врага. Подожми свой облезлый хвост, гиена, склонись перед своею Смертью, от которой нет спасения.

Я нервно дернул уголком рта. Это было именно то, к чему я готовился весь день. Ну не зря же я паял провода, в самом деле?! Протянув руку, я повернул реле, лежавшее на столе передо мной, на максимум. Но тут конь под Водинцовым прыгнул вперед, его морда оказалась перед моим лицом. Глаза животного вспыхнули дьявольским огнем, он яростно заржал и я увидел, что рот его полон узких акульих зубов. От скачка фантома горелка погасла, а часы застыли, замолчав. Ярко вспыхнули под потолком все лампы.

Мгновенное пространственное перемещение! Вот почему реактор дурит! Ох, как бы раньше времени не рвануло от таких фокусов.

Сглотнув сухой ком, глядя, как медленно и неумолимо опускается на мою голову меч Водинцова, я сказал:

— Рыба съела вирус гриппа, получилась грипо-рыба.

Водинцов задумался на мгновение, напряженно замерев, и я, торжествуя, уже протянул руку к реле, но тут фантом очнулся.

— Глупость какая, —  сказа ботаник и снова замахнулся.

— Горбунок не только конь, горб у ног бывает свой, —  выдал я следующий перл.

Водинцов выпучился на меня, пытаясь вникнуть в смысл фразы, а я, не мешкая, нажал на выключатель. Свет, скорее всего, потух во всем институте. Брызнул сноп белых, холодных искр, и на фантома с потолка обрушилась белая молния. В комнате запахло озоном, волосы у меня на голове зашевелились и встали дыбом от напитавшего воздух статического электричества. Пронзительно звякнув, лопнула на столе колба, расплескав на пол воду и осколки. Хлопнула заглушка безопасности, перекрывая подачу газа на горелки.

Фантом, как стоял передо мной, так и растекся по полу бесформенной лужей.

— Чтоб тебе пусто было, Осипов, зараза, —  глухо и с чувством пробулькала она. — Вон аж чего удумал!

— Молчи, Чингисхан, думать дай, —  резко ответил я, засыпая песком из ящика затлевшие провода. Электричество слабо разгоралось под потолком. Из всех ламп в лаборатории выжила только одна.

Облокотившись на стол, я поднял трубку:

— Вася, Осипов говорит. Что у нас?

— Реактор вышел на линию, даже немного не тянем. Олег, как тебе это удалось? Отменить чрезвычайное положение?

— То-то и оно, —  сказал я невпопад и повесил трубку.


День пятый, 1:15

— Тонкие технологии, —  бормотал я, отыскивая по шкафам прорезиненный мешок. — Надеюсь, все ваши камеры и жуки погорели к чертовой матери. От такого скачка все должно выгореть напрочь. Глушилка моя, которая должна была сохранить все произошедшее в тайне, никаких признаков жизни не подавала. Надеюсь, она выполнила свою задачу.

Найдя что искал, я веником затолкал в него лужу — Водинцова (и плевать, что в своих статьях теоретики пишут, будто воздействовать на фантома физически невозможно – после такого разряда возможно) (а трогать руками я лужу не рискнул, в ней сейчас вольтаж всего реактора) запер лабораторию и поплелся вверх по темной лестнице.

— Значит так, Георгий, —  начал я деловито, потом присел на ступеньку и закурил.

— Что?! —  обижено спросил фантом.

— Сейчас запихаем тебя в тело обратно.

— Не посмеете! Немедленно отпусти меня, —  взвыла лужа.

— Да ты свободен, Георгий, или тебя мешок за ручку держит  — не пускает? —  усмехнулся я.

— Ну ладно, я еще до вас доберусь! Вы с Брыковым вылетите из института как миленькие!

— А вот так дело не пойдет. Ты, мой дорогой, молчать будешь как воды набравши, и даже жене скажешь, что на дачу ездил за своими колокольчиками.

— С чего бы это?  — хохотнула лужа и мне стало противно.

— Вовторых… не против? Я с конца начну. Ты своими действиями чуть не спровоцировал взрыв реактора, а я этот взрыв предотвратил. Все произошедшее зафиксировано дежурным. Ну а во-первых, я конечно с Брыковым буду опровергать твои слова, ссылаясь на девушку Наташу, с который вы так мило чаи гоняете. Вот твоя жена расстроиться, когда узнает.

— Недоказуемо! —  взвизгнул Водинцов.

— У меня есть несколько ценнейших свидетелей, таких, как Лидочка Подсолнухова, Светлана Юрьевна  — моя лаборантка, студент Степан Игов. А у тебя какие аргументы?

— Тварь! —  высказался фантом.

— Я, может, и тварь, Георгий, но ты сейчас вообще лужа. И все же угрожать тебе расправой я не стану, потому что ты уперт, а я действительно сожалею о случившемся. Так что хватит дурить. Отзывай свою заявку на единичное финансирование, верни мне мои наработки и давай жить как жили.

— Ты подло используешь ситуацию, —  подвел итог Водинцов.

— Я так не считаю. Пора умнеть, Георгий, и учиться думать об институте в целом и о других в частности. Раньше наши кафедры прекрасно работали вместе, почему бы нам не сохранить эту славную традицию? Скажи вот мне, чего ты заартачился?!

— Все считают мою работу глупой и смеются надо мной, —  пробулькала лужа.

— Послушай, Водинцов! На фоне некоторых современных проблем, задачи, поставленные тобой, кажутся второстепенными, но НИКАК НЕ ГЛУПЫМИ. Глупо думать, что во время распростронения СПИДа и Гепатитов, во времена Чернобыля и Ядерной Политики, вирус, поразивший замечательный колокольчик всецело займет научные умы. Но это вовсе не значит, что его нужно списывать со счетов.

И тут Водинцов выдал:

— А наработки твои я не брал! Это все кибера!


День пятый, 1:26

Брыкова я конечно же разбудил. Все он проспал, неудобно устроившись на своем рабочем месте. Лучше бы он искал Водинцова, ну да ладно, уже все. Тем более, ему крепко досталось.

Когда я открыл дверь, ученый дернулся, попытался вскочить, но спросонья запутался в ногах, накренился и, будто мешок, боком рухнул на пол. Я настолько устал, что даже не попытался его поймать. Нас, к тому же, разделяло пять шагов между стойками с приборами, так что в тусклом свете неверно горящих ламп, я по-прежнему стоял в дверях, держа мешок с фантомом в руках.

— Эй, ты что?! – обижено спросил Аркадий, усаживаясь на полу и протирая заспанные глаза. —  Напугал-то как!

— Завтра точно проверка будет. Вот чего пугаться надо, —  наставительно сказал я. Видя кислую мину, я протянул ему мешок. — Ладно, принимай материал, экспериментатор.

Брыков с секунду глупо смотрел на меня, но тут голос из мешка приветливо возвестил:

— Как ваши синяки, Аркадий? Кстати, доброй ночи!

Потом было очень много беготни, и мне пришлось помогать Брыкову настраивать оборудование. Георгий все это время самым гнусным образом издевался над нами и всячески мешал, отдавая приказания. В конце концов, я не выдержал и предложил фантому помолчать, обещав в противном случае познакомить его с телом уборщицы Дуси. После этого дело пошло куда как быстрее и уже не вызывало такого раздражения. Мы настроили приборы, принесли из кладовки слегка запылившееся тело Водинцова и после получасового процесса фантом Георгия наконец вернулся на свое законное место.

Мой рассказ подходит к концу.

На следующее утро случилось столько всего, но я, признаться, очень плохо помню дальнейшие события, потому что был сонным, словно осенняя муха. Поговаривают, меня видели бешенным, а кибера рассказывали ужасные истории о том, как накануне сошли с ума все их бесконечные изобретения, и была почти полностью уничтожена их лаборатория. Зато я вернул себе все наработки, в том числе и психо-откаты.

Ректор наш, уважаемый Михаил Александрович, после презентации, подводя итоги, заявил, что пора бы выдвигать вопрос о начале настоящих экспериментов на уникальных брыковских приборах. Мол, животные  — прошлый век. Потом он высказал мне благодарность за отлично проведенную работу, но я так и не понял, зачем. Наверное, он благодарил меня за то, что я не бросил студента Игова в беде. Но как я мог иначе?!

С киберами мы вскоре померились. Они обещали больше не следить за мной, и больше не подглядывать. За это я разрешил им демонтировать установленное ранее и вышедшее из строя оборудование. Снимали “жучки” двое студентов-старшекурсников хитроватого вида. Они постоянно о чем-то перешептывались и толкали друг друга в плечо. Сдается мне, ребята понапихали в лаборатории множество новых устройств. Придется чинить глушилку. Не доверяю я им.

После выставки, ближе к вечеру Брыков отбыл со всей совей аппаратурой обратно во Вторичный. Он был доволен и то и дело подмигивал мне – нас известили, что Водинцов отказался от монополии финансирования.

— Ай, да эксперимент, —  сказал мне Аркадий на прощание, садясь в машину. —  Сколько пользы. Надо бы повторить – показать всем, на что мы способны!

— Я не выдержу еще одного Наказательного Эксперимента, —  усмехнулся я. —  Дальше без меня.

— Ну, как знаешь.

Газель заревела двигателем и покатилась прочь.

 

 © Евгения Федорова, 2007—2017 Главная  |  Оглавление  |  Вверх