Евгения Федорова. Потерянные мысли Главная  | Оглавление 
Чернобыльский сон

Кругом тихо.

Звуки, окружающие тебя — те звуки, которые раньше никто не замечал за гомоном городской жизни. Теперь остались лишь они.

Шорох запутавшегося в листве ветра, заставляющего кажущиеся бумажными листья тереться друг о друга. Ветер раскачивает деревья, извлекая из их стволов пронзительные, скрипучие ноты, лениво волочит по раскрошившемуся асфальту полуистлевшие газеты. Столько лет прошло, а они еще целы, но на блеклых страницах не осталось уже ничего человеческого — букв не разобрать.

Дома вокруг пусты. Кажется, люди исчезли все разом, но как это было давно? Сколько времени прошло и существует ли оно… здесь?

Ты смотришь на старые часы на столбе. Время застыло на половине двенадцатого. Или так: стрелка застыла? И раньше тебе доводилось видеть остановившиеся часы, но никогда неподвижные стрелки столько не значили. Ни разу не означали, что время никогда не стронется с мертвой точки, жизнь не возродится.

Эти посеревшие, запыленные часы ужасны своей безысходностью. Все вокруг наполнено ею — уверенностью, что никогда ничто не изменится. Нет, не город-призрак, но мгновения, застывшие вместе со стрелками часов на века. Тысячи мертвых мгновений. Сколько их, недвижимых часовых стрелок в этом городе? И каждые часы показывают разное время. Они жили и после того, как ушли люди, они боролись, и часовая стрелка медленно сдвигалась, следуя примеру минутной. Заряд кончился, и настенные часы затихли, некому было потянуть за цепочку со смешной шишечкой на конце; батарейка иссякла, и будильник замолчал. Но они боролись, сражались за каждую секунды, надеясь… на что? На возвращение людей, которые, войдя в дом, снова взведут тугую пружину, заменят питание, и будут вновь и вновь поглядывать на циферблаты.

Так много раз.

В истории каждых часов миллионы внимательных и беглых взглядов. В них скука и нетерпение, удивление, досада, ожидание, паника.

Равнодушие.

Люди не пришли, и часы замерли; одни за другими они умирали, означая остановившиеся мгновения. Когда стоишь посреди пустой, брошенной улицы, кажется, эти мгновения здесь были всегда. Да, первое, что ты испытываешь, это неколебимость времени.

Мир живет по другим законам, мир не считается с людьми. Зелень завоевала город; разрушая бетон, проросла трава, из каждой трещины, которым нет конца, в стыках и у бордюров пучки зеленой травы ведут обратный отсчет. Нет, глупо утверждать, будто время не стронется, мгновения никогда не исчезнут.

Исчезнут.

Миру нет дела до наших катастроф, его не терзают наши ничтожно-маленькие трагедии. Вот она — жизнь, в стыках между плитами. Она сотрет с лица земли все следы, все воспоминания о человеческом существовании. Да, вы можете с уверенностью утверждать, что все это будет не скоро, что жизни понадобятся столетия, но ведь все мы прекрасно знаем, что ей некуда торопиться. Рано или поздно асфальт превратиться в пыль, дома обрушатся бесформенными грудами кирпича, железа, стекла и всего того, что было внутри. И уже очень скоро это будут всего лишь холмы. И если история забудет, кто сможет спустя тысячу лет предположить, что скрывают под собой эти холмы, поросшие бурьяном и крапивой: всего лишь пласты почвы — осевшее и обретшее материальность время – или великую ошибку целой цивилизации?

Можно мечтать о том, что раскопают наши далекие потомки в будущем, как находим мы сейчас кладези древних народов. Мы вычленяем культуру, разглядывая диковинные черепки и осколки. Сохранилось лишь то, что нетленно.

А что же неуничтожимо в нашем мире сегодня?

Пластик, стекло, полимеры. Будет ли то, что найдут наши потомки, прекрасно или уродливо? Что продумают они о нас? Да, второе, что ты испытываешь, стоя во владениях мертвого города, это грусть. Нет, ты не питаешь иллюзий, понимая, что после себя оставляют люди сегодня. Наше достояние столь техногенно, что вряд ли вызовет восторг у будущих поколений. Скорее всего непонимание. Хотя, кто знает…

Тихо, шелестит ветер. Вокруг запустение, и кровь стынет в жилах от пустоты, хозяйничающей вокруг. Так приходит страх. Каждое окно, подслеповато щурясь, смотрит на тебя неодобрительным взглядом. Их веки — шторы — кое-где вырваны жестокой рукой, кое-где висят бесцветными, выгоревшими и истонченными лохмотьями. Брошенные где попало машины, потерявшие свой гладкий окрас, покрывшиеся, словно больной чумой, язвами ржавчины, косятся на тебя блеклыми фарами.

Ты идешь вперед и слышишь свои шаги. Этот звук — единственное, что способно породить здесь человеческое присутствие. Приглушенный стук шагов, который улицы хватают своими беззубыми ртами, словно истощенный жаждой человек. Стоит звуку попасть в их ловушку, как он начинает множиться в глубинах немых пастей пустых подъездов. Шаги теперь разгуливают по городу отдельно от своего творца, объявляют всем, что в пустынные владения времени вступило человеческое существо; они скользят по лестницам, опережая того, кто вторгся на кладбище мертвых мгновений.

Ты, пришедший в город-призрак человек, знаешь, что никого не встретишь на своем пути. Блуждая по городу, ты не столкнешься со случайным прохожим; заглянув в чужой дом, не услышишь ни приглашения войти, ни возмущенно-требовательного крика. Лишь облупившиеся стены, на которых безжизненно повисли посеревшие куски штукатурки, смотрят угрюмо и с укором на тех, кто вошел в лабиринт комнат. Под этими безжизненными взглядами, которым нет счета, тебе страшно, даже жутко, и ощущение нависшей угрозы заставляет то и дело озираться по сторонам. Нет, это не пустые угрозы, город воплотит их в жизнь. Но позже. Он полон опасности, невидимой человеческим глазом. Он заражен. Если не знаешь наверняка, никогда не скажешь, в чем причина разорения, почему город остался пуст. Скорее будешь раздумывать об эпидемии. Но не болезнь стала виною полной эвакуации людей. Есть нечто пострашнее и эпидемий, и катаклизмов.

Радиация.

Ее частицы так малы, ее не выдает ни цвет, ни запах, ни звук. Ее голос так тих, что мы не слышим мелодичных похоронных напевов. Тихий убийца, пронзающий даже наши кости.

Мы научились слышать тебя, мечтая обороняться, мечтая бороться с тобой и побеждать. Мы впрягли в плуг наш разум, заставляя его идти впереди, расчищая нам путь. И тогда в суховатом пощелкивании счетчика Гейгера мы услышали твои слова. Великие и мудрые слова.

Ты твердила нам о человеческой уязвимости, о том, как легко разрушить наше тело. Ты смеялась над нашим бессилием, и презирала наше незнание. Маленькая и такая смертоносная альфа-частица.

Вот когда страх уступает место обреченности. С тем, как отклоняется стрелка дозиметра от допустимой нормы, тает и надежда на жизнь. Воздух полон пощелкивания и ты уже знаешь о присутствии великого врага, но что ты можешь ему противопоставить?

Воздух становится вязким и приторным. На вид он остается прежним, но ты прекрасно знаешь, что он отравлен. Разум не желает убивать тело, в котором он обитает и, кажется, готов отказать тебе во вдохе.

Безразличие. Это единственное, что спасает здесь и ты, отшвырнув в сторону правдивый и ненавистный прибор, идешь по лестнице, вслушиваясь в эхо собственных шагов. Пустые квартиры – истории людей, создавших здесь когда-то целый мир. По оставшимся вещам можно писать биографии. Чернила лягут на бумагу замысловатым рисунком, но ее нельзя будет взять с собой — бумага заражена, как и все вокруг. Впрочем, тебе все это безразлично. Ты ступаешь по летописям человеческих историй, ты входишь в двери их маленьких тайн, но никогда не узнаешь того, кому они принадлежали. Их нет и тебя уже почти нет.

Тем, кто когда-то уехал отсюда, обещали скорое возвращение. Но “скоро” превратилось в “никогда”. Хозяева оставили здесь все, им не дали забрать ничего. Все ценное забрали те, кто не боится радиации и не страдает суевериями.

Мародеры.

Теперь в городе остались лишь убогие осколки прежнего уюта.

Глядя на выломанную, висящую на одной ржавой петле фанерную дверь без ручки, ты испытываешь ненависть к тем, кто сотворил подобное.

На полу у входа разбитая трехлитровая банка. Среди осколков — скукожившиеся красные ватные комочки. Соленые или маринованные помидоры.

Вокруг — хаос. В комнатах перевернутая, частично поломанная мебель; покрывала изорваны, на стенах пустые шурупы — здесь когда-то висели картины, может быть бра. Эта квартира мертва, ее нутро разграблено, вычищено подчистую, и лишь пустые бутылки на полу, осколки стекла, зеркал и тряпья — уже высохшие внутренности гигантского поверженного зверя.

И запах пустоты. Так пахнет пыль. Так пахнет истлевшая ткань и отсыревшие обои. Так пахнет крошащийся бетон и стареющее железо. Так пахнет одиночество.

Но на самом деле ты здесь не один. Ты внезапно осознаешь, что на улице поют птицы, на которых ты раньше не обращал внимания, захваченный тем, что предстало перед твоими глазами. Теперь ты знаешь, что на улице можно встретить случайную, одичавшую собаку.

Время и жизнь неотделимы. Только исчезли люди, только замерла история человечества. Но постороннему наблюдателю, познавшему все чувства пустоты, мир вокруг теперь вновь кажется живым.

Звери, также как и люди, не видят радиации. Не зная — живем. Припять страшна непониманием причины и своей неопределенностью. Ведь кажется: все нормально и зелень того же цвета, как и везде; также в траве стрекочет кузнечик, и поют птицы. Представляется, что люди просто учудили — ушли, побросав свои дома. Исчезли, утеряв свою значимость.

Начинается кашель. Вот ответ. Страшнее всего тот враг, о котором ты не подозреваешь, тот, которого нет. От кашля можно проснуться — это спасение, но, даже открыв глаза, ты видишь серые силуэты домов с черными провалами выбитых окон.

Чернобыльский сон. Кошмар наяву. Пусть бы это был всего лишь сон, ты бы не огорчился.

 

 © Евгения Федорова, 2007—2017 Главная  |  Оглавление  |  Вверх