Евгения Федорова. Потерянные мысли Главная  | Оглавление 
Кома

Удары сердца – кто-то стукнул в дверь. Пора!Пора!

Метала визг – птиц пение. С утра.

Все так и быть должно. Поверь. Всегда.

Что видишь ты – лишь разума игра.


Вопросов лишних не озвучь. Не стоит. Нет.

Прими события как есть - вот мой совет.

Упорно старшим не перечь, не будь глупцом.

Теперь здесь дом твой, в нем…

                    ты заточен…


Я зашел в старый, покосившийся от времени сарай, чтобы взять дров для камина, но внезапно остановился, вздрогнув от предчувствия.

Здесь его не спутаешь ни с чем.

Здесь оно особенно остро. Словно в голову тебе пришла идея — огненная искра знания, выпорхнувшая из огня. Она скользнула в ночное небо и погасла так быстро, что ты не смог, не успел ее разглядеть. Но она была!

Я прислушался, но в ночной темноте буйствовала такая какофония звуков, что они почти сливались в многоголосый шум. Под громогласный, надсадный стрекот титегоний тихо поскрипывала старая, покрытая мхом яблоня, которую тревожил ночной ветерок. Дверь сарая, визгливо заголосив, качнулась; где-то совсем недалеко возмущенно ухнул филин.

Дверь еще раз зловеще скрипнула ржавыми петлями, открываясь шире, и в проем уверенно шагнула коренастая фигура. Человек взошел на старое крыльцо совершенно бесшумно, и остановился на пороге черной тенью.

Я замер. Казалось, даже дыхание оставило мою грудь. Я испытал смесь мимолетного страха и разочарования — ночной покой нарушен, и это плохо.

Человек вряд ли видел меня в глубокой темноте, царившей в чреве сарая, но он явно знал, что я где-то здесь. Он сделал странное, круговое движение, и я ощутил холодное дыхание стали.

Это будет неприятное знакомство.

— Ну? — сказал человек немного хрипло. — Не дрейфь!

Под последние его слова я бесшумно отступил на шаг назад, поближе к поленнице, протянул руку и положил ее на неровное березовое полено; скользнул по нему пальцами, проверяя толщину и прикидывая вес. Сойдет.

Человек переступил с ноги на ногу, не осмеливаясь, а, может, попросту не желая заходить внутрь, когда я точным движением послал полено ему в грудь. Не задерживаясь, сам прыгнул следом, сбив его с ног. Секунды полета, пока мы падали с крыльца, могли стоить мне жизни; когда же мы соприкоснулись с землей, враг дернулся, пытаясь освободиться, и мы кубарем покатились по траве. Лишь чудом в этой сумятице он меня не поранил.

Наконец, я умудрился зажать запястье его руки, держащей нож. Теперь мы сосредоточенно боролись: намертво вцепившись друг в друга, катались по влажной от росы земле. Впрочем, так не могло продолжаться вечно, и в какой-то момент враг прижал меня коленом, не давая шелохнуться, а лезвие ножа стало неумолимо приближаться к моей груди.

Мысли потоком хлынули в голову. Лезвие, казалось, светилось в темноте, время словно замедлилось, и я видел, как неумолимая смерть крадется, серой кошкой прижимаясь к земле. Рванувшись из последних сил, я отчаянно клацнул зубами над самым ухом врага. Он едва заметно дернулся от неожиданности, и сильным ударом мне удалось разбить наши крепкие объятия.

Мы вскочили. Два шага разделили нас пропастью непонимания. Чего ему от меня надо? Зачем он потревожил мое тихое существование, зачем ворвался в мой странный, полумертвый мир? Зачем внес в него действие, движение и опасность?

В руке человека по-прежнему был нож, я все так же оставался уязвимым и безоружным. Из груди моей летели тяжелые хрипы, за гулом в ушах, да судорожным биением сердца я уже ничего не слышал. Неотрывно, с предельным напряжением следил я за врагом, но все равно заметил лаконичное, быстрое движение слишком поздно. Словно ребенок, я поднял руки к лицу, закрываясь от того, что летело в меня.

Дальнейшее заняло всего одно мгновение. Руку мне обожгло болью, враг бросился вперед, и я, нащупав воткнувшийся по самую рукоятку нож, выдернул его из предплечья, выставив оружие перед собой…

Мы застыли, глядя друг на друга. Он сидел, касаясь одним коленом земли, другое поставив мне на грудь. Ни его, ни моя атака не увенчалась успехом. Я попросту промахнулся, его второй нож вонзился в землю рядом с моим виском.

Стремительно поднявшись, человек ухмыльнулся и сказал непринужденно:

— Было весело. Я еще загляну, когда ты научишься летать…

С этими словами он повернулся и слился с темнотой под яблоней, но я был уверен, что видел, как большая черная тень закрыла на мгновение звезды над лесом. Сердце замерло, а потом забилось с новой силой. А я ведь и не мечтал остаться в живых.


Я долго лежал на земле, пока не почувствовал ее холод и влагу выпавшей росы. Тогда я понял, что пришел в себя и сел, коротко и часто дыша. За моей спиной приглушенно хрустнула ветка, и я медленно, словно во сне, повернулся, ожидая очередного нападения.

Но это был всего лишь Варан.

Он вышел из-под деревьев, переставляя свои кривые крупные лапы, и, тяжело вздохнув, лег на тропинку, вытянув уродливый хвост. Его большие глаза ярко светились желтым в ночной темноте.

Я безучастно отвернулся. Я уже давно перестал бояться Варана, хотя, зачастую, его приход пугал меня своей неожиданностью. Как сейчас.

Варан молчал, и я не удержался, зло спросил:

— И кто же это был?!

Варан поднял голову к небу так, что я перестал видеть его глаза, и высунул на мгновение тонкий раздвоенный язык, словно касаясь ночного ветерка.

— Это был Охотник, — сказал он через некоторое время. — Я же говорил, что ты с ним встретишься. И я повторю: ты с ним еще встретишься. И не раз.

— Я не хочу!

— Это не важно, — равнодушно отозвался Варан, поводя головой из стороны в сторону. — Раньше ведь ты хотел.

— Я хотел не этого…

— И просил ты другого, — передразнил меня Варан. — Я более не хочу возвращаться к этой теме потому, что ты не намерен ничего понимать на словах.

— Я ранен! — прорычал я, разъярившись. — При чем тут слова? Он чуть не убил меня!

— Когда же ты научишься летать? — невпопад спросил Варан. — Ты так необычайно глуп.

У меня хватило ума не начать с ним спорить, а просто безразлично промолчать. Зачем оспаривать вслух то, что не является правдой? Если об этом сказать, то заявление обретет вес.

Я встал и сердито отряхнулся, испепеляюще глянул на Варана, но тот по-прежнему был увлечен созерцанием звездного неба. Тогда я уселся обратно и поднял голову…

Можно ли потерять сознание от горя? Чувствительная дама наверняка ответит: да.

Можно ли лишиться разума от красоты? Любой, кто когда-нибудь любил, скажет да.

Может ли остановиться дыхание от волнения? Вы все знаете ответ на этот простой вопрос.

Но может ли нормальный человек потерять сознание от великолепия увиденного им неба? Здесь может, уж поверьте мне. Здесь все: и горе и красота и волнение сплетаются в единое целое, в нечто настолько многоликое, что оно не может быть чем-то в отдельности. В то, что потрясает, заставляя задыхаться, плакать и смеяться одновременно.

Есть вещи, которые нельзя описать словами. Как описать глубину цвета или оттенок запаха? Здесь небо такое же, я уверен, как и там, где живете вы. Но смотреть на него приходится гораздо чаще, потому что здесь не так уж и много интересных вещей. А, кроме того, рядом с тобой нет назойливых людей, в любой момент готовых сказать, что небо, на которое ты смотришь с трепетом, самое обычное небо планеты Земля.

Вот когда небо становится для каждого своим.

Не черным и белым, как для вас; не цветом пустоты и светом звезд, нет. Оно становится ярким узором, в котором сплетаются не только точки далеких Вселенных, но и разноцветные нити, за которые держатся эти Вселенные. Небо здесь — причина и следствие, рассказ о прошлом и предсказание будущего.

Я снова окунулся в стрекот кузнечиков, услышал сверчка, который попискивал под крыльцом, уловил далекие отголоски слов, но это не были людские голоса.

Вздрогнув от холода, я встал и ушел к дому, взяв немного дров, потому что глубокую, хоть и небольшую рану на моей руке следовало перевязать. Я ушел, оставив Варана любоваться настоящим миром, а потом еще долго сидел на просторной, завитой виноградом, хмелем и каприфолью веранде. Наверное, я ждал, что Варан придет и составит мне компанию, но он не пришел. Он никогда не приходит, если его ждать.

Я пил чай и смотрел, как мечутся вокруг лампочки стаи ночных мотыльков. Они неслись к свету, словно тьма вовсе не была их родным миром; они бились о плафон, а потом, обжегшись, пикировали вниз по спирали, словно подбитые самолеты. Они сидели на потолке и полу, выжидая чего-то, а потом снова бросались на тусклый, но слепящий электрический свет. Словно они обезумели. Словно… они ненавидели этот свет и пытались его уничтожить.

Может быть, все так. Может быть, они правы. Уничтожение — хороший способ, чтобы избавиться от чего-то ненужного. Но лишь когда тебе это по силам.

Не хочу сгореть в огне. Такой смерти я боюсь. Я уже сжег свои тонкие крылья, покрытые чудесным узором. В пылу гнева и обиды они легко сгорают сами. Я не хочу драться за то, за что драться не стоит. Почему же теперь Варан решает, что я должен делать? Неужели так было всегда?

Страшно…


Наступило утро, и я как всегда встретил восход на берегу. Мне очень нравилось сидеть, подтянув ноги к груди, и рисовать на песке замысловатые узоры.

Волна набежала — и рисунок потерял четкость. Еще раз захлестнула — и рисунка нет.

Было очень холодно. Везде лежал снег, и мне приходилось подкладывать под себя толстое покрывало, чтобы не простыть. Здесь всегда так. Ты просыпаешься и видишь, что мир вокруг девственно бел, заботливо укутан хозяйкой-зимой в пушистые одеяла. Все деревья голые; яблоки, висящие на уродливых, черных ветках, сморщились и стали коричневыми; трава лишь редкими блеклыми пучками пробивается из-под снежного покрова. С утра всегда очень холодно и морская волна полна свинцовой тяжести. Еще с утра всегда на небе тучи, низкие, серые облака, у которых нет ни начала, ни конца.

Но проходит некоторое время, и поднявшийся ветер начинает рвать облака на части. Обрывки их несутся по небу, то заслоняя, то освобождая солнце, и воздух согревается, а снег стремительно тает. К середине дня от снега не остается и следа, а на деревьях лопаются почки. Вишневые и яблоневые сады вновь тонут под снегом легких лепестков, а по воздуху несется знакомый, но каждый раз неожиданный запах весны.

К вечеру, когда солнце на небе клонится к лесу и далеким горам, яблони уже усыпаны крупными, сочными плодами, а листва обретает утомленный, темно-зеленый оттенок. У полосы леса шуршат на ветру величественными метелками заросли Иван-чая и алеют раскидистыми ветвями рябины.

А ночью наступает осень. Лишь один раз мне удалось дождаться ее, бодрствуя. В этом мире время течет неспешно и замедляется, если ты чего-нибудь ждешь. На самом деле, добиться своего можно, лишь отказавшись от этого…

В тот раз я случайно услышал шаги осени в шелесте ветра и шорохе опавшего листа под ногами. В шепоте дождя и запахе влажной травы. Я вышел и долго стоял под пронзительными струями, ощущая холодное касание осеннего воздуха, глядя вверх туда, где в обрывки облаков, плачущих над миром, заглядывали на мгновение одинокие холодные звезды. Тогда я собрал горсть опавших кленовых листьев и вернулся к камину, чтобы получше их рассмотреть, потому что на улице было хоть глаз выколи.

Здесь нет луны…


Холодная волна разбилась слева от меня о камень, подняв в воздух облако белесых ледяных брызг. В зимнем воздухе они оседали на камни и деревья вокруг мутными кристаллами инея.

Я провел рукой по волосам, стряхивая снег.

— Да, — сказал у меня за спиной Варан, — славное утро. Ты не находишь?

Я вздрогнул при первых его словах и повернулся. Варан сидел у меня за спиной, но ни одного следа не тронуло снежный покров, словно бы он материализовался из воздуха.

— Как у тебя получается бесшумно подходить и так пугать меня? — раздраженно спросил я, отворачиваясь и вычерчивая очередной замысловатый рисунок замерзшим пальцем.

— А ведь тебя действительно могли вчера убить, — проигнорировав мой вопрос, сказал Варан. — Как твоя рука? Зажила?

— С чего бы? — устало поинтересовался я. — С чего бы ей зажить? Рана достаточно глубока, чтобы не быть царапиной. Да и как она могла зажить за один день?

— Это все потому, что ты слишком легкомысленно относишься ко времени, — довольно резко сообщил мне Варан. — Ты ведь не считаешь себя глупым, тогда мог бы и догадаться…

— Догадаться о чем?… — настороженно спросил я.

— А ты никогда не думал что за время, которое ты называешь днем, проходит год твоей жизни там?

— Такого не может быть, — пробормотал я.

— Почему это? — казалось, Варан обиделся.

— Потому, — твердо отозвался я, легко найдя веский аргумент. — Потому что тогда я бы давно уже умер там.

— Ну, хорошо, — не стал со мной спорить Варан. Казалось, это моя уверенность убедила и его. — Тогда я скажу по-другому: за один день здесь проходит целый год. Пойми ты это, и рана твоя уже превратилась бы в старый рубец.

— Или я бы умер, — ворчливо возразил я.

— Это почему еще? — Варан хищно повел головой, требуя ответа.

— За год много чего может произойти, — я пожал плечами. — А что, если бы рана загноилась?

— Ты же спал! — воззвал к моей здравой мысли Варан, но я стоял на своем:

— Вот именно, я бы все проспал и умер во сне.

Я начертил на песке новый рисунок, и с трудом успел убрать руку из-под вновь накатившей волны.

— Учись летать, — посоветовал мне Варан. — Когда Охотник снова придет сюда, тебе будет не до шуток.

— Отпусти меня, — попросил я Варана.

— Не-ет, — протянул Варан. — Зачем?

— Зачем? Чтобы я вернулся в свое тело. Вернулся к своей настоящей жизни.

— Ты сам попал сюда, и только ты сможешь уйти отсюда. В этом я тебе не помощник.

— Но я не хотел попадать в аварию!

— Каждый сам отвечает за свои поступки, — с сарказмом заметил Варан. — То, что ты этого не хотел…

Я как раз начертил на песке очередной знак, когда Варан вдруг замолк, а волна, катившаяся на берег, застыла, словно в одно короткое мгновение превратилась в стекло. Я несколько долгих мгновений пытался понять, что случилось, потом сердце мое учащенно забилось. Я оглянулся и посмотрел на Варана. Он сидел совершенно неподвижно с открытой пастью. Вокруг царила гробовая тишина, полная, ощутимая, нестерпимо звенящая в ушах. Поддавшись внезапному испугу, я быстрым движением руки стер с песка знак, запомнив его пропорции и изгибы.

— …не оправдывает сделанного тобою, — закончил Варан, и я лишь с большим трудом вспомнил начало фразы. — А, раз ты совершил поступок, ты должен

Слово “должен” в одно мгновение вывело меня из себя, и я вновь начертил на песке знак. Волна застыла. Полная тишина опустилась плотной завесой, успокаивая раздражение. Я поднялся на ноги, желая осмотреться. Странно было видеть иней, застывший в воздухе; неподвижного Варана с его тупой мордой и замершими желтыми глазами; море, которое более не издавало ни звука, затормозив бег своих волн.

Я сделал шаг и тут же заметил, что не оставил следа. Снег был все таким же холодным, но твердым, словно гранитная плита. Тогда я подошел к кромке воды и хотел поднять камешек, чтобы бросить его в волну, но не смог этого сделать. Камешек размером с мой большой ноготь, оказался внезапно непомерно тяжелым. Я не смог даже сдвинуть его с места.

Вот как Варан умудряется бесшумно подходить ко мне и не оставлять следов! Он без сомнения знает секрет времени! Но почему я ничего не могу изменить в этом остановленном мире? А все дело в том, что пока время неподвижно, сама жизнь не существует. Ведь жизнь, это развитие, это движение вперед, а его нет. Вот почему я не оставляю после себя ни следа  — потому что ничего этого не существует. Возможно, что и смерть выглядит гораздо проще, чем люди себе ее представляют. Возможно, что смерть наступает тогда, когда ты попадаешь в место, где нет течения времени.

Я вернулся на свое место, раздумывая о том, насколько полезным может оказаться это мое новое умение в борьбе с пресловутым Охотником. Усевшись в прежнюю позу, я смахнул с песка иероглиф.

— …за него расплатиться. Сполна.

— Скажи мне, Варан, кто такой Охотник и что он может мне сделать?

— Многое в его силах, — усмехнулся Варан, и у меня создалось такое впечатление, что он издевается надо мной. — Учись летать, — он повернулся, чтобы уйти.

Слепая злоба охватила мое сознание. Варан никогда не отвечает на поставленные вопросы, всегда увиливает, многозначительно кивает, словно бы знает все! Чиркнув по песку линиями, я вскочил с места и, выражая свое презрение, уселся ящеру на спину. Посидел пару минут, успокаиваясь, постукивая костяшкой пальца по его загривку, потом понял, что мне этого недостаточно. Встал и отвел ногу, чтобы пнуть ящера, понимая, что отобью ее. Впрочем, к этому я был готов, но не к тому, что произошло дальше…

… Я замахнулся и тут Варан повернулся, холодно взглянув на меня.

— Ну что? — спросил он отрывисто. — Наигрался?

Я с трудом опустил ногу на землю, и услышал грохот волны, разбивающейся о прибрежные камни. Время стронулось с места, море смыло с песка Знак Безвременья.

— А раз наигрался, — продолжил Варан, — тогда перестань страдать чепухой и учись летать.

Он отвернулся от меня, а потом быстро потрусил вверх по склону и вскоре исчез между деревьями. Я же, словно побитая собака вернулся на свое одеяло, и стал медленно водить по песку пальцем, не замечая накатывающих ледяной водой волн. Я думал о том, что зря недооценил хозяина этого мира. Я не только выставил себя глупцом, но еще и проиграл важный бой.

Какой?


… Да не хочу я летать, … повторил я вслух свои мысли и пошевелил вилкой на сковородке шипящую в масле картошку. Масло в отместку метко плюнуло мне на запястье, и я вздрогнул, ругнувшись про себя.

Раздражение мое, казалось, возрастало с каждым днем. Мне говорили: учись летать, но я никак не мог понять, к чему все-таки они меня вынуждают. Конечно, я втихаря попробовал взлететь, но у меня не получилось. Естественно.

Люди не летают — так нас всех учили в детстве. Летают птицы, потому что у них облегченное строение костей; летают бабочки и стрекозы потому, что они насекомые. Но люди, отвечая своему происхождению и физиологии, не могут летать.

Истина всегда окружает нас. Истиной становится то, во что мы верим. Только поверить нужно по-настоящему.

Я решил больше не ходить на берег. Это место переваривало меня, как и многих раньше, я страстно хотел вырваться, но не находил выхода. Я настоящий — живший в том, другом мире, где зима длится нескончаемо долго, а Вараны не разговаривают — лежу на больничной койке, подключенный к системе жизнеобеспечения. Теперь я помню, как встал тем утром, принял душ и побрился. Было лето, и солнце ослепительно плавилось в зеркалах несущихся мимо машин. И я понесся вместе с ними.

Была авария. Визг и скрежет сминаемого неимоверной силой метала. Хруст ломающихся костей. Уж и не знаю, откуда он взялся, этот грузовик…

Интересно, как отсюда уйти? Где пролегает та граница, через которую надо пройти? Я привык думать, что она у меня в голове, но если учесть, что я теперь чистый разум…

А что, если та черта находится за морем? Мне достаточно его переплыть. Нет, я не буду учиться летать. Я не пойду против своих чувств, а все они кричат: нельзя! Нельзя верить в этот мир до конца или я никогда отсюда не уйду. Нельзя находить здесь то, чего тебе так не достает там. Нельзя оставаться здесь.

Я переплыву море. Я построю плот и отправлюсь в путь. И рано или поздно найду выход отсюда.

Решив не откладывать на потом дела, я взял топор, пилу, веревку и отправился к прибрежному лесу. Приметив шесть сосен у самого берега, я до вечера упорно валил их и оттаскивал на песок. Сильно болела раненая рука, я так устал, что заснул, как только голова моя коснулась подушки.

На следующее утро я встал поздно и, перекусив, сразу же вернулся на берег. Я подогнал бревна, крепко накрепко связал их, сложив под самой волной, спилил небольшую прямую сосенку и соорудил из нее мачту. Дома я выбрал самую большую простыню и до вечера крепил ее на поперечину мачты. Потом пришил по углам веревки и притянул их к краям плота. Ветер тут же надул мой парус, и я торопливо ослабил его. Еще не время.

Уже было почти темно, когда я, наконец, закончил работу. Осмотрев дело рук своих, подумал, что кораблестроение — не мой конек, но, тем не менее, плот казался вполне крепким. Весь день дул восточный ветер, который мог бы уже гнать мой плот от берега. Интересно, что будет завтра?

Я возвращался домой неторопливо, заглядывая в пустые темные окна домов, утопающих в яблоневых и вишневых садах. Одичавшие вьюны покрывали крыши и стены; дома, маленькие и большие, тихо стояли, изредка перешептываясь между собой скрипами.

Здесь никого нет.

Весь этот мир на самом деле – гигантская бутафория. Если зайти в дом, то все там идентично любому другому дому. И маленький сарайчик, и трехэтажный особняк внутри одинаковы во всем, и в размере тоже.

Варан не появлялся уже вторые сутки, и я был несказанно рад этому. Но этим вечером все надежды рассыпались в прах, когда ленивый голос ящера поприветствовал меня с крыльца:

— Ну и что ты намерен делать?

— Хочу поплавать, — я пожал плечами и присел на ступеньку.

— Зачем ты тратишь драгоценное время? —  неодобрительно качая головой, спросил Варан. — Ты бы уже мог научиться летать, стоило только постараться на славу.

— Я не хочу учиться летать, человек не для того существует.

— Ты скажи это Охотнику, — фыркнул Варан.

— Он не может меня убить, — отмахнулся я.

— Да? И что так? — казалось, Варан искренне удивлен, но я чувствовал фальшь в его эмоциях.

— Меня тут нет, я лежу в больнице на койке, а здесь — лишь мой разум. Нельзя убить то, чего нет.

— Ты чувствуешь боль? — спросил Варан отстраненно.

— Да, — признался я, — рука никак не заживает.

— Она болит? — уточнил Варан.

— Да, — кивнул я.

— Он не может тебя убить, но он будет тебя убивать. Раз за разом. Тебе не приходило в голову, что настоящий ад — это вовсе не жерло вулкана с расплавленной лавой? Что там не обязательно должны быть черти и что мучения тоже бывают разными.

Я содрогнулся, потому что удивительно живо представил себе, как будет убивать меня Охотник. Ради забавы. Каждый раз по-разному. Но нет! Я уйду отсюда. Я уже сделал плот. Завтра с самого утра я спущу его на воду и, взяв с собой запас воды, отплыву, чтобы никогда больше не видеть этого берега, усыпанного белым песком.

Варан, словно прочтя мои мысли, заговорил, и каждое его слово болью отдавалось у меня в груди:

— Ты зря затеял все это. За морем нет ничего. Ты лишь потратишь еще время. Ты так и не понял здешних законов, потому они тебе не по силам.

Он поднялся и ушел, оставив меня наедине с грустными мыслями. Он сказал то, что я на самом деле знал и так. Впрочем, я уверен, что мне жизненно необходимо отплыть. Потому, что это плавание изменит все.


Я с усилием спихнул плот в воду, но набежавшая волна, распавшись ледяными брызгами, толкнула плот назад. По-прежнему дул восточный ветер, и я торопливо закрепил концы паруса. Простыня хлопнула, вздулась, и на мгновение мне показалось, что она не выдержит, но в следующую секунду плот пошел вперед, распарывая волны, которые захлестывали на его палубу. Издав крик победителя, весь уже совершенно мокрый, я вцепился в мачту.

Спустя час или два — время в морском однообразии стало тягучим и невнятным  —воздух заметно потеплел; крепкий восточный ветер все так же гнал меня вперед. Солнце грело все сильнее, оно просушило одежду и успокоило море которое теперь больше не гуляло по палубе. Горизонт оставался все так же чист, и лишь когда за моей спиной пронзительно и обреченно крикнула чайка, я нашел в себе силы обернуться.

Плот не отплыл от берега и на километр. Я даже мог разглядеть стволы деревьев и полосу песчаного пляжа. Сначала я подумал, что это обман зрения, но на самом деле Варан был прав: отсюда нельзя уплыть. Берег не отпустит.

Признавать поражение всегда тяжело, но не мог же я вечно метаться между берегом и водой. Надо было возвращаться. Вот тут передо мной внезапно возникла проблема: как вернуться под парусом, если ветер встречный? Скажу прямо — мореход из меня никудышный. Я попытался поставить плот боком к ветру, чтобы идти по диагоналям, но мое неуклюжее творение совсем не хотело слушаться. Продолжая плыть вперед под восточным ветром, плот все также оставался на месте.

Какой же я дурак! Я совсем не подумал о возвращении! Лучше бы я не торопился и отложил отплытие на несколько дней, но выстругал весла. Теперь мне оставалось лишь ждать, когда измениться ветер. И я ждал. Сначала перекусил, потом сидел, глядя на затянутую дымкой линию горизонта. Потом лег и уснул.

Проснулся я от холода и боли. На море опять поднялись волны, и соленая вода, пропитав одежду и повязку, попала в рану. Солнце окрасило горизонт алым, скрывшись за лесом. Ветер не изменился, и я внезапно ужаснулся мысли, что ветер здесь всегда один — восточный. Первым моим порывом было прыгнуть в волну и плыть к берегу, но я заставил себя сидеть на месте. Кто знает, сколько здесь до берега? Может быть, его на самом деле там вовсе нет, а я вижу лишь мираж, призванный сбить меня с толку. Варан прав в одном: я не понимаю здешних законов.

Мне оставалось лишь ждать и я, сжавшись у самой мачты в жалкий, мокрый, подрагивающий от холода комок, задремал. Я просыпался еще ночью и смотрел на небо, потом, следующим днем — от холода. Я понимал, что надо что-то делать, но не знал, что. У меня было немного вариантов: попытаться доплыть вплавь, научиться летать или…

Боль вымотала меня и к концу второго дня моего плавания, я перестал подниматься на ноги — боялся, что слабость сыграет со мной дурную шутку и я упаду в воду. Похоже, жизнь моя приближалась к концу.


Это случилось на третий день. На рассвете я внезапно услышал ветер. Услышал, как он скользит своим невидимым телом, едва-едва касаясь волны; как напевает о чем-то, пойманный в мой парус.

— Ветер, — сказал я громко, глядя в серое небо. — Отпусти меня.

Порыв воздуха прошелся над волной, плот дернулся вперед, мачта жалобно всхлипнула.

— Восточный ветер!

— прошептал я едва слышно. — Отпусти меня.

Через мгновение я ощутил, что падаю. Это падение не было приятным, стремительные восходящие потоки рвали мою одежду, пронизывая ледяными струями. Я летел сквозь воздух или воздух летел сквозь меня.

— Отпусти, — молил я.

— Нет, — сказал ветер.

— Отпусти и я буду твой, — простонал я.

— Наши пути лежат в разные стороны. Зови не меня. Проси помочь Его.

Я открыл глаза и посмотрел на небо. Сумерки уступили место ночи. Звезды, еще несмелые, с укором смотрели на меня своими тусклыми взорами. Море молчало, охваченное полным штилем.

Я снова закрыл глаза и позвал:

— Западный ветер!

Едва уловимое движение в воздухе и словно кто-то положил мне на плечо руку. Я затаил дыхание, но мысли усмирить не мог.

— Они хотят заставить меня летать, но я не могу вторгнуться в небо. Оно прекрасно и без меня. Помоги мне вернуться домой.

— Какова цена?— шепнул кто-то едва слышно.

— Ценою стану я. У меня нет ничего более весомого.

— Ты мой, — шепнул ветер.

— Я твой! — крикнул я, скрепляя наш договор.

Волна сама повернула плот, и он поплыл обратно, плавно и изящно, словно птица, которая скользит над волной.


— Ты не вылечишься, если будешь лежать, — сказал Охотник, усаживаясь в кресло. — Не бойся, сейчас я тебя не трону.

— Мне лучше знать, что правильно, - отрезал я.

— У тебя осталось очень мало времени, - пожал плечами Охотник.

— Зачем вы хотите, чтобы я научился летать? — с любопытством спросил я.

— Чтобы мне было интереснее, не стал отпираться Охотник.

Я слабо улыбнулся. Он ответил честно.

— Учись, — вздохнул он, поднялся и вышел, а я, повернувшись на другой бок, уснул. Теперь я действительно ЗНАЛ.


— Здесь есть горы, Варан?

— А ты разве не знаешь? — удивился ящер. — Они там, где всегда клубятся облака. Неужели ты не замечал?

— Замечал…

— Зачем тебе горы?

— Люблю горы, — тихо пробормотал я.

— Что ты намерен делать? — подозрительно спросил Варан.

— То же, что и всегда. Выживать.

— Охотник придет завтра, — предупредил Варан. — Ты растратил все время.

— Я знаю.


Было жарко, день уже вступил в свои законные права. Нагретый камень мутил воздух, а мне надо было подниматься наверх. На самый верх.

Все это игры разума. Я с самого начала знал, что мне нужна пропасть. Они хотели научить меня летать, чтобы я никогда уже не смог падать.

Тропка уводила вверх и я шел по ней, задыхаясь от жары. Хотелось пить, а вершина была все так же далека. Там, под величественной короной головы шелестело море.

Я споткнулся и упал, камни поползли вниз, тихо зашуршав, но я чудом успел спрыгнуть с оползня. Из-за спины донесся тихий свист. Только не сейчас!

Он пришел, как и говорил Варан. Под скалой внизу стаял Охотник и улыбался. Тогда я побежал.

Грянул выстрел, и пуля раскрошила камень чуть выше по склону. Во все стороны прыснули осколки, и я нырнул за валун. А предательская тропинка шла все выше по открытому месту.

Тогда я отбросил сомнения и бросился вперед. Я несколько раз падал, обдирая ладони и колени, камни скользили под ногами, тропинка казалась извивающейся змеей. Охотник не торопился, уверенный, что он успеет. Пули ударялись о камни вокруг меня — он ловко пугал свою дичь, вынуждая меня свернуть. Но я упорно двигался к вершине. Когда Охотник понял, что я не отступлю, он прицелился получше и я почему-то упал, даже не почувствовав боли.

Игры закончились.

Мира вокруг меня нет. Весь мир в моей голове. Я поднялся и сделал шаг. Еще и еще, пока не остановился на краю обрыва.

Одним легким прыжком Охотник преодолел тот подъем, который занял у меня час.

— Вот, — сказал он, улыбаясь, нацеливая на меня ружье. — Начнем.

— Закончим, — предложил я и, оттолкнувшись от края, полетел вниз.

Я видел, как удаляется разочарованное лицо Охотника, видел скалу, стремительно несущуюся мимо. Потом я погрузился в воду, но не почувствовал удара. Еще некоторое время я видел свет, небо и камни, помутненные толщей воды, потом свет стал меркнуть, и темнота поглотила меня.

Прощай.

Не хочу сгореть, как мотылек.


Слева тихо попискивал прибор. Монотонно и отрешенно. Было темно и на стене лежали тени, отброшенные фонарем за окном. Пахло лекарствами.

В открытую форточку залетел одинокий порыв ветра, тронул мое лицо.

— Здравствуй, Западный ветер, — прошептал я одними губами.

— Ты мой, —  шепнул он в ответ.

— Я не забуду, — ответил я.

 

 © Евгения Федорова, 2007—2017 Главная  |  Оглавление  |  Вверх