Евгения Федорова. Потерянные мысли Главная  | Оглавление 
Приезжай, я покажу тебе лето





Приди туда, где шелестит листва,
Где стихнет шум и городская суета,
Где утро звонкое поет хвалебны дню,
Который солнечным лучом рассеет тьму…







Меня разбудил телефон. Теперь поздно было сетовать на то, что забыла отключить сотовый на ночь. Впрочем, я не верю, что вещи происходят просто так, они происходят для чего-то. Определить для чего — задача каждого человека.

Мне очень хотелось спать. Бывают дни, когда заставить себя встать раньше времени очень тяжело, и просто по-человечески обидно, что кто-то не дал тебе доспать законные минуты.

Звонок был пронзительным, он требовал, чтобы я встала, но я все равно медлила. Лежала под одеялом, бессмысленно глядя в светлый с серебристыми разводами, оклеенный обоями потолок.

В квартире было очень душно, и это несмотря на то, что форточка была открыта настежь. Город.

Протянув руку, я наконец взяла трубку.

— Приезжай, — сказал хрипловатый мужской голос. — Приезжай и я покажу тебе лето.

— Э-э-э… — только и смогла сказать я.

— Приезжай. Здесь тихо и поют соловьи.

— Я не знаю, — пробормотала я.

— Приезжай. Здесь шумит листва, и цветут цветы. Здесь воздух полон ароматом цветущей сирени и рябины. Приезжай и я покажу тебе лето.

— Хорошо, — растерянно согласилась я, раздумывая о том, что мне сегодня весь день работать, а завтра — выходные. — Приеду.

Он больше ничего не сказал, этот хрипловатый голос, преодолевший за считанные секунды сотни километров. Трубка отозвалась шумом и тягучими гудками.


…Приди в мой дом, он полон тишиной,
Он спрятан от людей средь леса и порой
Я, сидя на крыльце, скучаю по словам,
Которые ты скажешь, улыбнувшись нам.

Привет, ты скажешь, я скажу привет,
И скрипнет дом приветливо в ответ.
Ты сядешь рядом, я скажу: прости,
Прости, что чайник на плите остыл…


Город пылал. Пылал суетой торопящихся на работу людей. Пылал теплом набирающего обороты утра. Пылал тяжестью гигантских домов, нависающих над головой. Пылал жаром разогретого солнцем асфальта и белым светом лучей, текущих с неба. Город горел пылью, поднятой колесами машин и ногами людей. И в миг, когда я поняла, что город не погаснет, что совсем скоро, уже через несколько часов, он загорится по-новому — красным и мертвенно-синим, пронзительно зеленым и белым — пожаром неоновых вывесок, в тот момент я окончательно решила для себя, что Слава прав — я ХОЧУ увидеть лето.

Город не отпускал. Дела летели, словно капли дождя с неба, когда тяжелые облака, гремя грозовыми раскатами, давят на плечи. Дела надо было делать, и не было возможности увильнуть от них. Приходилось терпеливо ждать. И даже когда поток дел оборвался, оставляя меня одну, ничего не изменилось.

Город не пускал, как может не пускать город.

Улицы путались, повороты оказывались другими, то и дело движение останавливалось.

Пробки.


Смотри вперед, я лето обещал,
Пойдем с тобой по тропам, по полям.
Цветет сирень, ее прекрасный цвет
Увянет скоро, а тебя все нет…


Город смеялся.

Я смотрела в пожары окон, отражающих близящееся к закату солнце, и тоскливо мечтала о том, чтобы город отпустил.

Машины дымили. Я задыхалась в жарком мареве, висящем в салоне, но не желала открывать окно. Там за окнами дышал выхлопами и безветрием город.

Улицы-улицы, — молила я, — кончитесь! Отпустите меня прочь из своих запутанных лабиринтов! Не смотрите на меня запыленными, подслеповатыми окнами. Ваши глаза видели многих.

Сколько людей повидали дома? Скольких людей они запомнили? Может, всех. Может, никого. Лучше бы никого. И меня не запоминайте. Я — тень. Я не хочу остаться в вашей памяти, я не хочу блуждать по тропам между вашими телами. Не сегодня.

Я хочу увидеть лето.

Город сдался и я, наконец, покинула его полные автомобильными пробками, ревом транспорта и криками людей владения. Солнце летело слева и я надавила на газ, гоня машину вперед. Шоссе приняло мою машину, поверхность его чернела расплавленными лужами асфальта, лентой уходила вперед. До заката оставалось не больше часа.

Я не включала музыки, хотя ехала в машине одна. Зачем включать музыку, если не будешь ее слушать? Уж точно не ради того, чтобы создать задний фон.

Слева летели коттеджи. Слишком большие, чтобы быть уютными. Слишком дорогие, чтобы быть дружественными.

Мы с машиной скользили между вялыми, еще покрытыми городской пылью перелесками, ныряли в низины и взлетали на пригорки. Озерца блестели гладкими поверхностями и, когда я проезжала мимо них, вместе с потоком воздуха, бьющего в открытое до половины окно, в салон проникал едва уловимый запах прохлады и тины.

Коттеджи сменились дачными домиками, милыми для своих хозяев. Солнце теперь висело прямо передо мной, над дорогой, ослепляя. Напряженно вцепившись в руль, я толкала машину прочь от города.

Зачем я решилась на такой шаг? Впереди еще сто пятьдесят километров дороги и это лишь по шоссе! Зачем мне лето? Мне ведь двадцать четыре. Что я не видела лета что ли? Да и придет оно и к нам, в город. Пусть позднее. Пусть незаметнее, но обязательно придет. Вздохнет, глядя на занятых собою людей, пропустивших столь знаменательное событие — приход лета. Нет, его приход — не первого июня. Оно приходит в каждом году в разное время. Так же, как приходит и уходит зима или весна. Еще везде может лежать снег, а весна может уже прийти.

Я тряхнула головой, гоня глупые мысли. Вокруг было темно. Фары почти не освещали укрытую вечерними сумерками дорогу, одинокие машины, попутные и встречные, светились маленькими огоньками. Теперь они встречались все реже. Реже с каждой минутой и каждым километром, намотанным на счетчик машины.

Усталость дня стала давать о себе знать, и я была вынуждена сбавить темп. Разгоряченная бегом, уставшая не меньше меня машина, благодарно умерила рев двигателя. Еще далеко.

Мы тенью врывались в маленькие городки, крались по полутемным улицам, избегая ненужных встреч, и катились дальше. Мы проскакивали сквозь деревни, стремясь к намеченной цели — к маленькому поселку в трехстах пятидесяти километрах от города. К поселку, в котором все уже будут спать, когда я туда доберусь. К поселку, до которого еще так далеко.

Этот маленький, бывший когда-то исследовательским, поселок окружен со всех сторон лесами. Проселочная, разбитая редкими грузовиками дорога, ответвляясь от шоссе, разрезает поля, разложившие свои горбатые спины, покуда хватает глаз, потом петляет по лесу, готовя незадачливому автомобилисту опасные, крутые повороты, которые не заметишь в ночной темноте, и глубокие, полные воды ямы. И только если ты сможешь преодолеть все эти препятствия, через десять километров ты внезапно выедешь из лесу и остановишься перед покосившимся деревянным забором, редким, покрытым мхом забором, на котором уже и не угадываются следы краски. Это и будет конец путешествия. Я видела далекий свет, льющийся из окон домиков, мимо которых я проезжала. Их тоже становилось все меньше, этих маленьких, светлых окошек. Меньше с каждой минутой. С каждым километром.

Когда я свернула на проселок, время приближалось к двенадцати. Я очень сильно устала. Небо сразу после заката заволокли тучи, и за окнами машины было темно.

Начало проселка, насколько я помнила, было засыпано гравием. Так оно и было, и я затряслась на ухабах и камнях, начав самый тяжелый отрезок пути. Я давно закрыла окно — к ночи стало холодно, а все вещи, которые я взяла с собой, были в багажнике. Теперь это сыграло мне на руку потому, что машина поднимала с сухой дороги тучу пыли. Слава Богу, давно не шли дожди!

Через лес я пробиралась на первой скорости. Хоть и не шли дожди, лужи из прошлого до сих пор жили здесь, раскрывая свои беззубые зевы, зазывая колеса моей машины в свои глубокие пасти. Кусты орешника, растущие вдоль узкой разбитой дороги, то и дело начинали барабанить по бокам усталой старенькой машины и тогда мне, сидящей у нее внутри, становилось жутко. Свет фар бросал блики, отражая капли росы, и мне начинало чудиться, что тысячи глаз наблюдают за тем, как я пытаюсь пробраться через лесные владения. Машина то и дело норовила съехать с дороги, тем более что четких границ у нее не существовало, так что мне даже один раз пришлось подавать назад — я не разобрала, куда же все-таки ведет дорога, и чуть не заехала в канаву. Потому, когда коварная дорога кончилась, оборвалась ржавым шлагбаумом, я не поверила своему счастью. Вот он — конец моего пути. Совсем близко.

Я вылезла из машины и в свете фар прочла повешенную совсем недавно табличку: “Въезд постороннему транспорту запрещен”. При этом шлагбаум крепился к несущей трубе деревянной палочкой, продетой в петлю замка. Хотя, с другой стороны, не всякий чужой человек в здравом уме будет пробираться десять километров по проселку, чтобы приехать в совершенно незнакомый, забытый многими поселок из четырех деревянных домов. Зачем здесь вообще шлагбаум?!

Торопливо, ежась от ночного холода, я вытащила палочку, открыла шлагбаум и въехала в поселок. Один лишь дом не спал. От въезда его отгораживала гряда раскидистых, мохнатых елок, потому я и не видела, что в окошке дома горит свет. Я закрыла шлагбаум, нырнула в машину и подъехала к нужному дому. Заглушила двигатель.

На высоком крылечке стоял Слава. Худой бородатый мужчина, он казался со стороны угрюмым. Он смотрел на всех сверху вниз черными пронзительными глазами, у него были крепкие, жилистые загорелые руки, на которых проступали темными буграми близкие вены. Он всегда был немногословен. Он мог показаться угрюмым, но он и был таким. Ну и что? Разве это имеет значение для меня? Ведь он мой друг.

Я сидела за рулем машины и смотрела на него, щурящегося в свете ближних фар. А он смотрел на меня и этот яркий для ночной темноты свет ему вовсе не мешал.

Наконец я вздохнула, погасила фары, открыла дверь и вылезла из машины. Темнота, нарушенная разрезавшим ее на четыре части оконным проемом, домашним желтоватым светом упавшим на траву, окружила нас. Что-то больно кольнула меня в руку, я опустила глаза, но не увидела — догадалась, что это.

И я услышала. Словно кто-то вынул из моих ушей затычки.

Звон миллионов маленьких крыльев насекомых, окруживших меня. Насекомых, жаждущих впиться в меня своими тоненькими хоботками.

Комары.

И я услышала пение соловья в кустах за домом. Услышала, как пощелкивает загнанный, горячий мотор под капотом, от которого тянется, приятно касаясь моего плеча, тепло.

Пахло сиренью. Пахло весной. Пахло столь многолико, что я не могла определить чем. Аромат влажной земли смешался с запахами окропленных росой трав. Пахло деревом и немного дымом. Пахло пыльной, пожравшей почти полный бензобак топлива машиной.

— Здравствуй, — сказал Слава, улыбаясь, отодвигая тканевый полог, закрывающий уютную просторную террасу от комаров. — Я ждал. Я знал, что ты приедешь.

Не задумываясь, я прошмыгнула мимо него в манящий дом, спасаясь от комариной орды, которая, озверело жужжа, уже путалась в моих волосах, впиваясь во все открытые участки кожи. Коротко усмехнувшись, Слава шагнул за мной.


Слава выпустил струю сигаретного дыма и та, попав в луч солнца, рвущегося между неплотно задернутыми занавесками, заплясала, извиваясь, скручиваясь в удивительные узоры. Я невольно залюбовалась плотным, объемным рисунком, клубящемся в луче, но тот распался, растекся, растворяясь в воздухе, и исчез. Превратился в призрачную дымку. Жаль.

— Мы пойдем смотреть лето? — спросила я с улыбкой, отхлебывая остывшего чая из кружки.

— А ты куда-то торопишься? — поинтересовался Слава, и я удивилась тому, насколько он безэмоционален. Вчера он не проявил присущего для человека, долго живущего далеко от города, любопытства и утром спросил лишь больше для вежливости о том, как у меня дела. Я же, поняв, что ему до моей работы совершенно нет никакого дела, отмахнулась дежурными фразами: нормально. Работаем.

До сна мы проболтали о пустяках, вроде событий в мире и прочей маловажной для отдельного человека ерунде, да сыграли кон в карты. Я проиграла и с удовольствием согласилась на предложение Славы отправиться спать.

Сегодня же я застала своего друга в совершенно другом состоянии. Он был по настоящему хмур, и я не сразу сообразила, в чем же все-таки причина. А когда я поняла, мне стало немного обидно и очень стыдно. Да, я ему долго не звонила и уже два года не навещала. Ну, так это наша жизнь — затянет в водоворот событий, и нет года; оглянуться не успела, и уже два прошло. Да и не это было главным.

— Слав, — тихо спросила я, —  а Варежка где?

— Заметила, —  так же тихо отозвался Слава. — Не дождалась моя собачка лета этого. Ушла вместе с зимой.

— Так ведь молодая же была, — грустно удивилась я.

— Молодая… Это вон ты молодая. Как была, так и ни капельки не изменилась. А Варежке пятнадцать с лишним лет было. Вот пару лет тебя уже не видел, а ты так и не научилась время ценить. Да разве это для тебя важно? Если для тебя времени не существует, даже следа на твоем лице не оставило?

— Не существует? — обозлилась я. — Ты думай, что говоришь то! И если мое лицо осталось прежним, это не значит, что ОНО меня обошло стороной. Знаешь, сколько за эти годы шрамов на моем теле появилось?! А в душе?!

Мы молчали. Каждый чувствовал себя виноватым. Виноватым за то, что мы вдруг стали такими разными. Такими невнимательными друг к другу.

Он не узнал меня, я не узнала его. Вот и все.

Люди столь глубоки, столь переменчивы, будто ветер в разгар бури, мы меняемся постоянно и думаем, что так и должно быть. Мы поступаем так, как выгодно нам, и гораздо чаще думаем о себе, чем о своих близких.

А слова… Слов вокруг слишком много. Сказав что-то, очень легко это забыть. И не важно, было ли это обещанием или случайно оброненной фразой.

— Мы все эгоистичны, мой друг, — пробормотала я и потерла внезапно занывший весок. — А словами своими мы приносим гораздо больше вреда другим, чем поступками. Уж лучше бы Бог не одарил нас умением говорить.

— Зато слова бывают красивее поступков, — с легкой улыбкой возразил Слава.

— Слова без действия — ничто. Это… это как зажужжал комар. Ни горячо, ни холодно, ведь он не укусил.

— А говорила, что тебе не нравится, когда комар над ухом жужжит, —  упрекнул меня Слава.

— Не придирайся, — отрезала я. — Ты меня прекрасно понял.

— Да, все это я понимаю. Понимаю и то, что верить словам глупо, так же как глупо обижаться на них.

— Так мы же не на слова обижаемся, а на человека, который произнес эти слова.

— Да в том-то все и дело, что порою сами слова кажутся обидными. Тогда даже не думаешь о том, по какой причине и кто их произнес.

— Глупости все это, — отмахнулась я. — Мы портим себе настроение в столь прекрасный солнечный весенний день. Предлагаю забыть все наши разногласия. Варежка была удивительной собачкой — маленькая, юркая, я помню, она всегда так весело виляла мохнатым хвостом, что казалось, хвост у нее вот-вот оторвется. Она даже улыбаться умела, у нее в глазах улыбка была. Ей очень нравилось, когда ты с ней играл. Ей нравилось, когда ты был веселым. Я сомневаюсь, что она бы одобрила твою депрессию.

— Я вот чего-то не понимаю, — серьезно спросил Слава. — Это кто кому что показывать приехал?

— Я приехала, чтобы ты показал мне то, что обещал, — рассмеялась я. — И убери с лица это выражение. Мне сразу вспоминается институт и молодой симпатичный преподаватель, который, уже выставив тебе мысленно пару на экзамене, все равно спрашивает, вглядываясь в твои честные, ничего не знающие глаза: вы вообще что-то учили к экзамену?

Слава несколько секунд пытался себе представить ситуацию, ярко обрисованную мною, потом тоже рассмеялся и встал.

— Ну, ладно. Пошли встречать лето. Кажется мне, нам не придется долго ждать. Оно как раз на подходе.


— Весна, — мечтательно сказала я, глубоко вдохнув приятно пахнущий землей воздух. — Как тебе все-таки здесь хорошо, друг мой. Здесь всегда так… спокойно, так прекрасно.

— Одиноко, — подсказал Слава.

— Одиноко? — с удивлением я посмотрела на Славу. — Одиноко?!

Он отвернулся, словно пытался что-то скрыть от меня, и пожал плечами.

— Тогда объясни мне такую вещь, — сразу разозлилась я. — Какого черта ты живешь тут, если тебе одиноко?! Раньше тебе тут было лучше всех, теперь хуже. Почему бы тебе не вернуться в город?!

— Остановись, Лен, пожалуйста, — тихо попросил Слава. — Остановись и послушай. Не надо злиться. Ты ко мне не ссориться приехала, а только этим мы и занимаемся. Мы только и делаем, что обвиняем друг друга.

Мне действительно было тут очень хорошо. Пока была жива Марина, потом — пока была жива Варежка. Я тут никогда не был один. Но в какой-то момент моей жизни все начало скользить по склону. И только я знал, что там, в конце склона — обрыв. А причиной тому, что я вернуться не могу — страх. И не спрашивай, чего я боюсь. Я боюсь, кажется, самой жизни. Не той, внутри которой мы с тобой сейчас стоим. Я боюсь людской жизни.

Вот оно как.

Я медленно села на землю.

Ярко светило солнце, небо было пронзительным, голубым, глазу на его выгнутой спине не за что было ухватиться и казалось, что взор будет лететь вперед до бесконечности. Не потерять бы его, этот взор, который готов улететь.

— Я не вижу лета, — жалобно сказала я. — Ты позвал меня, чтобы я скрасила твое одиночество?

— Если ты об этом, то я не обманул тебя. Лето здесь. Оно прямо под твоей ладонью.

Я подняла руку и вгляделась в малюсенькие, с трудом узнаваемые зеленые заостренные листочки с волокнистыми прожилками.

— Подорожник? — с удивлением спросила я.

— Точно.

— И почему это признак лета? — подозрительно спросила я.

— Потому, что подорожник растет летом. Пойдем.

И мы пошли, вдыхая чистый свежий воздух. И я вслушивалась в пение птиц, по указанию Славы и я разглядывала листочки, на которые он указывал. Он был невозмутим и спокоен.

— Вероника, — говорил он, указывая на едва пробившиеся веточки с малюсенькими немного вытянутыми листочками, и я неуверенно трогала только родившееся растение. — Хвощ полевой, — Слава нагибался, срывая нежно-зеленую хрупкую метелочку. — Щавель…

Слушай.

Округлившимися глазами я смотрела на Славу потому, что я слышала… стрекот кузнечика. Где это видано, чтобы весной стрекотал кузнечик?! Кузнечики начинают петь в конце июня.

— Как это? — тихо спросила я.

— Это для тебя, — улыбнулся Слава…


Тогда я поверила, что лето пришло. Я уехала домой, вновь влилась в кипящую городскую жизнь и вовсе не жалела о той поездке. В следующие выходные я поехала на рынок и купила лохматого беспородного щенка с удивительными карими глазами, а потом я вновь поехала к Славе.

Лишь много лет спустя, смеясь над очередной шуткой, сидя рядом с самоваром у друга на террасе и поглаживая собаку, Слава рассказал мне, что я слышала той весной… тем летом. Это была всего лишь птица. Всего лишь… Лето.


И ты услышишь в буре грозовой,
Басистость лета — молодость долой.
Весна охотно уступает узкий путь
И капли ливня бьют по крыше.
Пусть.

 

 © Евгения Федорова, 2007—2017 Главная  |  Оглавление  |  Вверх