Евгения Федорова. Потерянные мысли Главная  | Оглавление 
Метро до мира людей

И улицы пустые перекрестьем,
Но нет людей. А мир все тот же там,
Где тишина тугою ловчей сетью
Привяжет крепко к страха берегам.


Да! Поезд до людского мира ходит,
В обратный путь пустился ты бегом;
Не веря с яростью тому,

что мысли бродят
По миру, где мы нынче и живем…


 

Я сидел, опустив глаза в книгу, но, как это часто бывает когда сильно устанешь, не мог сосредоточиться на смысле прочитанного. Кажется, в такие моменты шум раздумий захватывает все сознание и ты, читая слова, все же не в состоянии сложить их в привычную смысловую цепочку.

Прочитав целую страницу, я вовсе не понял того, о чем она повествовала. Похоже, в это время я думал обо всем и ни о чем конкретном: о прошедшем дне и разбросанных впопыхах словах, о том, что от съеденного за обедом у меня изжога, о рекламе средств от изжоги, коими изобилуют телеэкраны. О неожиданном повышении с горой бумаг и тяжким грузом ответственности, и о том, в конце концов, чем эта ответственность мне может грозить. Стоит ли вообще соглашаться на оказавшуюся вакантной должность, стоит ли бежать за деньгами, которые она мне сулит? Если начать задумываться, то кажется, что уж лучше быть исполнителем, простым сотрудником, действующим не по наитию, а по четко выверенной, отработанной годами схеме. Как робот, как исправный механизм. Но разве это плохо? Могу поспорить с кем угодно, что новизна хороша не для всех. Если человек консервативен, любой стресс воспринимается им как посягательство на благополучие. Скажете, не потрепало жизнью? Точно, но это ли не настоящая удача?

Я сообразил, что уже в третий раз, а, может, в десятый, читаю одну и ту же строчку, силясь понять ее смысл...

«Мне тоже помнятся такие часы, когда покидаешь пределы реального мира…»*

О чем же я читал все это время, покачиваясь в гулком вагоне Метро? Этот гул тоже застилает мысли, и ты невольно забываешь, что едешь куда-то, что вокруг тебя люди. Твой невидящий взгляд становится пустым, остановившимся, но ты не останавливаешься, ты только начал свой разбег…

Да, я вспомнил! Я читал о летчике. О странном человеке, который, поднимая в воздух свою железную машину, оказывался выше других людей. Он платил за это одиночеством, полным одиночеством души среди несуществующего мира воздуха, ветра и туч.

Одиноки ли мы?

Одинок ли я, гуляющий вечером по проспекту с жалкой хохлатой собачкой на поводке? Одинок ли, затисканный бесконечными плечами силящихся влезть в автобус людей? Одинок ли среди песен и смеха в шумной многоликой компании?

Все зависит от меня. Будет так, как я захочу. Захочу и не буду одинок! Все это я говорю из вредности, из чувства противоречия, и сам чувствую себя малым, капризным ребенком. Не хочу! Не буду! Но на самом деле все именно так. И он, этот странный летчик, тоже мог быть не одинок между ночным небом и спящей землей, хотя и считал себя таковым…

Сосредоточившись,я наконец проник в смысл фразы, которую столько раз перечитывал.

Что есть «пределы реального мира»? У автора слишком бурная фантазия или то, что он видит и описывает, на самом деле не принадлежит миру людей? Мы так привыкли к обыденному, что даже гибкое тело смерча, рождающееся среди затянутых грозовыми облаками полей, кажется нам угрожающе нереальным, вторгающимся в обыденность и разрезающим его на куски. Крик мира, на который мы привыкли не обращать внимания, пугающе прекрасный шквал, срывающий с наших сердец заскорузлую привычку жить. Сможем ли мы забыть, что он несет в себе чистую, неподкупную смерть?

Мигнули лампы, и вагон на мгновение погрузился в плотную темноту - так всегда бывает, когда подъезжаешь к станции. На это мгновение исчезает все и, если ты успеваешь подумать, то кажется, что свет не зажжется, что случилось что-то страшное и непоправимое.

Такие чувство рождены бездействием усталого разума, но ведь и взрывы в Метро давно уже не редкость. С другой стороны, если, не переставая бояться всего на свете, во что превратиться сама жизнь?

Свет вновь вспыхнул, убеждая, что мимолетный страх глуп и неуместен. Поезд замедлил ход.

Я закрыл книгу и окинул взглядом вагон. Пусто, никого. Да и не удивительно, последний поезд, глухая ночь. Но когда же все вышли? Еще совсем недавно, всего пару остановок назад, я отрывался от бессмысленного чтения и видел напротив себя молодую целующуюся пару. Им вовсе не хотелось спать, этим двоим, и они не были одиноки, хотя были выше всех других. Они летели на крыльях любви где-то высоко, утопая в пожаре ярких лучей; их удивительного полета я видеть не мог, но это к лучшему - пронзительные лучи всегда ослепляют...

А в другом конце вагона сидел, прислонившись к стенке, человек не старый, но постаревший и сморщившийся, поставивший на сиденья рядом с собой необъятные потрепанные сумки. Он был грязен и распространял на весь вагон запах немытого, неухоженного тела.

Я и не пытался понять его. Может, он в своем воображении, в своих мечтах летал даже выше тех двоих влюбленных, и был там вовсе не одинок. А, может, давно сравнял жизнь с выгребной ямой и лишь тихо ненавидел тех, у кого есть дом, свет, покой и радость, тепло батарей и обогревателей стылой январской ночью; одеяло в белом пододеяльнике, которым так приятно укрываться с головой. Газовая плита, на которой всегда можно вскипятить чай, ковер на полу и домашние тапочки. Все то, что кажется нам таким обычным и само собой разумеющимся. Но только когда ЭТО у нас есть…

Но теперь вагон Метро был пуст, и молодая пара, наверное, заторопилась по промерзшим улицам домой, нежно держась за руки. Сегодня путь им покажется особенно долгим…, пролетевшим, как одно мгновение.

И бездомный, покинув вагон, тоже выйдет из подземелий Метро — охранники подземного царства не позволят ему остаться, милиционеры погонят взашей, обзывая обидными и жестокими словами, которые он уже слишком часто слышал; которые он заслужил просто потому, что когда-то сдался.

Я устало поднялся и подошел к дверям, облокотился горячей ладонью о прохладное стекло, искорябанное чьей-то жестокой рукой. «Коля Лифт» — было высечено на стекле ключами или монеткой (кто уж разберет, чем царапали, да и разве это в конечном итоге важно?). Кто знает, что означает эта надпись. Имя собственное или целых два. Бессмыслица, вот и все.

Станция заскользила за стеклом, поезд затормозил и остановился, раскрыв двери. Убирая сборник Экзюпери в рюкзак, я шагнул на перрон.

Поезд, так и не объявив остановки и не предупредив о закрытии дверей, схлопнул створки и, тихо зашипев, тронулся у меня за спиной, застучал колесами, набирая ход. Ощущая непонятную тревогу, я оглянулся, провожая взглядом бегущие мимо пустые вагоны. Мне показалось, или там и вправду не было ни одного человека? Час поздний и это последний поезд, но не бывает такого, чтобы ни одного человека на весь состав!

Поезд мигнул красными огнями и скрылся за поворотом тоннеля, на станции воцарилась полная тишина, не нарушаемая ни обыденными голосами, ни шорохом, ни звуком шагов. Я посмотрел направо, налево — никого, лавочки у лестниц пусты - прошел на другую сторону станции, но и тут было пусто, в темноте тоннеля горел красный огонек, предупреждающий, что поезду запрещено ехать; на табло значилось 20:12. Это не текущее время, часы отсчитывали отсутствие состава. Я вздохнул. Наверное, электроника вышла из строя, вот табло и показывает сумасшедшие цифры. Но куда же подевались люди?!

Я торопливо пошел к эскалаторам, подозрительно озираясь: было как-то не по себе. Казалось, что мимо меня то и дело кто-то беззвучно проходит, воздух едва заметно колебался, но я никого не видел. Наверное, ветер летит из тоннелей, блуждая на станции по причудливым траекториям.

Подойдя к эскалаторам, я ошарашено замер: станция была закрыта на вход, работал только один подъемник, но я по-прежнему не встретил ни одного человека. Даже маленькая будочка дежурного была пуста.

Я оглянулся немного растеряно: на полу станции черными разводами от множества прошедших по нему ног лежала влага — снег, который приносила с улицы на себе обувь.

Я снова посмотрел в пустую будочку у эскалатора, и испуганно попятился: кресло в ней было едва заметно продавлено, словно там кто-то все же сидел.

Первой мыслью было, что я ослеп. Ослеп как-то избирательно, потому что я даже кожей чувствовал, что кто-то проходит мимо, и был почти уверен, что в будочке кто-то сидит, но при этом никого не видел. Впрочем, тут же включился разум: ослепнуть избирательно нельзя, можно не видеть мелкие детали, но ведь человек — не мелкая деталь!

А еще я внезапно заметил движение на экране, подвешенном к потолку будочки и, опасливо подойдя ближе, убедился, что на плоском мониторе и вправду на лесенку эскалатора встал человек; движущиеся ступеньки услужливо понесли его наверх.

Запись, - с облегчением подумал я. — Станция уже закрыта, последний поезд припозднился, дежурная ушла, а на мониторе крутится запись.

Я вступил на эскалатор, потом внезапно бросился вверх, решив все же проверить: если он там, этот дородный мужчина в черной кепке, как бы я не ослеп, я должен с ним столкнуться...

Запыхавшись, я остановился, ощущая тяжесть в усталых ногах. Как и следовало ожидать, ни на кого я не налетел и беспрепятственно добежал до конца подъемника. Только от усталости может прийти в голову такой бред!

Я постоял, тупо глядя на турникеты. Вход на станцию и вправду был закрыт, здесь тоже не было дежурной — бабушки в серой спецодежде с хмуро-строгим выражением лица. О, как эти бабушки умеют свистеть! А как свирепо и с чувством они кричат!

Я пожал плечами, улыбаясь своим глупым страхам, и пошел к выходу, но, выйдя из-за поворота, резко остановился. Тяжелая деревянная дверь, ведущая на улицу, медленно, с видимым усилием открылась, пропуская кого-то, и закрылась, покачиваясь. Охваченный ужасом непонимания, я попятился, уперся спиной в стену и сполз по ней, отчаянно охватив голову руками.

Что со мной?!

Что с миром?!

Мне понадобилось некоторое время, чтобы прийти в себя, но и сидеть, глядя, как мимо ходят люди, ставшие внезапно неосязаемыми невидимками, я не мог, потому медленно встал и, словно заколдованный страхом, замешанным на непонимании и усталом равнодушии, вышел на улицу. Пустую улицу, где ехали мимо редкие машины. Пустые машины. Я знал, что за рулем должны сидеть люди, что кто-то должен жать на газ и крутить руль, но не видел никого.

— Новенький! — внезапно закричали из-за спины, и я дернулся в животном испуге.

— Новенький! Новенький! — загалдели со всех сторон, обступая, но я по-прежнему никого не видел, и от этого становилось невозможно, удушающе жутко.

— Стойте! — закричал я, зажимая уши. — Прекратите! Хватит!

— Новенький, — неуверенно сказал кто-то.

— И пугливый, — с жалостью донеслось с другой стороны.

В ужасе я поворачивался на голоса, но все так же никого не видел.

— Кто вы? — отступая, жалобно спросил я.

— Мы — мысли, — тут же откликнулся хор голосов.

И тогда я побежал.

Я бежал от непонимания и нелепости происходящего, от того, что не могло, не должно было быть. Я бежал, не помня себя, не разбирая дороги, забыв о возможностях и последствиях. Бежал мимо безлюдных кафе, где посуда, салфетки и вечерние газеты плыли по воздуху; мимо домов, где за окнами спали люди, ставшие для меня в одно мгновение невидимыми призраками. Я бежал от мысли, что умер, а пустые машины обгоняли меня беззвучно, не ревя моторами и не шурша по асфальту шинами.

А мысли бежали за мной и весело кричали:

— Куда же ты?! Новенький!

Я остановился, когда уже более не мог бежать, когда понял, что легкие вот-вот выжжет боль. Мимолетная радость тут же отступила. Если я чувствую физическое тело, если мои возможности ограничены, доказывает ли это, что я жив?

— Он остановился! Новенький перестал пугаться! — загомонила невидимая, обступившая меня толпа.

— Кто вы? — хрипло выдохнул я, силясь остудить нестерпимое жжение в легких.

— Мы — мысли. Мы потерянные мысли.

— Да, мы тут живем.

— Это наш мир.

— Мир мыслей, наши владения. Все принадлежит нам.

— Нас потеряли люди.

Эти голоса, они менялись, летели с разных сторон, заставляя меня теряться в водоворотах страха.

— Пусть кто-нибудь один говорит, — попросил я.

— Мы не можем, — зашумели голоса.

— Мы мысли, нам скучно.

— Мы все хотим помочь Новенькому!

Мысли по левую руку от меня противно захихикали, словно замышляли что-то недоброе.

— Как я попал к вам? — косясь на хихикающих, спросил я и понял, что я их… вижу. Начинаю видеть! Мне захотелось зажмуриться, но я вдруг осознал, что это не поможет. Я еще не различал деталей, но и общих черт было вполне достаточно.

Они были разными. Такими же разными, как потерявшие их люди. Их было очень много. Одни были яркими, улыбчивыми, другие яростными и красивыми. Третьи словно опухшие, зареванные. Иные печальные, другие сморщенные и уродливые, или вовсе оскаленные зло или даже угрожающе.

— Ты приехал, — толковали мне мысли.

— Метро привезло тебя.

— Оно привозит тех, кто потерялся.

— Новенький, ты очень важная мысль!

— Да, важная, если само Метро До Мира Людей привезло тебя сюда!

— Тебя еще могут найти! — ликующе закричали, приплясывая, радостные мысли, закружились вокруг меня, расталкивая остальных, на мгновение ослепили радужным калейдоскопом, который уже через мгновение замедлился и остановился.

— Но ты — печальная мысль, — сказал вдруг злой голос, и группа сморщенных мыслей снова захихикала, заставив меня попятиться.

— Я не мысль! — громко крикнул я.

— Они все так говорят, — передразнила меня толпа.

— А кто же ты?

— Да, кто ты? Скажи, кем ты себя считаешь?

— Я человек! — отчаянию моему, казалось, уже некуда было расти.

— Глупый!

— Новенький глупый!

— Ты потерялся, как и мы все.

— Ты потерялся, ты мысль!

— Я не могу быть мыслью, — тихо отказался я.

— Даже люди, — отозвался удивительно печальный и спокойный голос, — даже они — всего лишь мысли, и их тоже потеряли так же, как люди потеряли нас.

— И чьи же мы мысли?! — обозлившись, спросил я. - Кто подумал о людях?!

— Он забыл про вас, задумавшись. Это он потерял людей, тот, кого вы зовете Богом. Не бойся, ты привыкнешь быть мыслью.

— Нет, — качая головой, прошептал я.

— Да, — согласилась с чем-то грустная и мудрая мысль. — Но ты и вправду очень важен…

— Важен! — прервали ее крики.

— …потому, что приехал на Метро До Мира Людей. Только самых важных и значимых привозит оно. Оптимисты могут оказаться правыми…

— Мы всегда правы!

— Вы глупцы! — зашипели на радостных мыслей злобные.

— …может быть, о тебе вспомнят.

— Как отсюда выбраться? — успокаиваясь, спросил я.

— Метро До Мира Людей!

— Если поезд приедет, можно на него сесть.

— Всем нам!

— Поезд ходит только для тех, о ком вспомнили, — сказала мудрая мысль. — Тогда он поможет тебе вернуться.

— Мы все мечтаем об этом, — зашептались вокруг меня.

— Но немногие помнят тех, кому они принадлежали, — печально сообщила мудрая мысль. — Если ты помнишь, можно попытаться заставить Хозяина вспомнить о тебе.

— Мы помним!

— Вы врете!

— Да прекратите! — крикнул я.

— А ты не указывай, Новенький! Мы можем съесть тебя, — злые мысли хищно ощерились.

— Не можете! — испуганно возразил я.

— Могут, — вздохнув, огорченно сообщила мудрая мысль.

— Я не мысль, — отчаянно сказал я. — Я должен вернуться, мое место среди людей.

— Тебе место там, где ты есть сейчас, — мудрая мысль покивала своим словам.

— Мы все живем здесь.

— Если бы мы все вернулись, люди сошли бы с ума.

— Чужие мысли вернулись в чужие головы! — на этот раз злой гогот охватил почти всю толпу, и лишь печальные мысли безнадежно покачали головами.

— Когда мы путаем Хозяев и возвращаемся, они сходят с ума! — возопили злые мысли.

— Поделом им, пусть не теряют нас!

— Я люблю жизнь, — как-то невпопад сказал я.

— Тогда ты хорошая мысль, но это еще ничего не значит.

— Я могу вернуться и по путям, — сказал я неуверенно. — Пойду по тоннелю…

— И потеряешься, — прыснули со всех сторон.

— Новенький решил потеряться в пустоте тоннелей!

— Новенького никто никогда не найдет!

— Ты уже никогда никуда не вернешься.

— Ничто съест тебя!

— Никто не знает, что в тоннелях, — сказала мудрая мысль, — но никто не дошел до мира людей и никто не вернулся из тоннеля назад.

— Даже самые упрямые!

— Тогда я пойду в Метро, буду поезд караулить, — сказал я расстроено.

— Пойдем, — согласилась мудрая мысль.

— Если Метро открыто, — усмехнулась мстительная мысль.

— Оно всегда закрыто на вход.

— Двери не пускают нас!

— Поезд не ходит!

Я уныло побрел обратно, как-то отстраненно косясь на проявления людей в этом диком для меня мире мыслей. Вот в сугробе на нетронутом, но уже забрызганном грязными каплями, летящими из-под колес машин, снеге, проступил след — отпечаток человеческой ноги. Кто-то прошел через сугроб напрямик, перешел улицу.

Вот летит в воздухе одинокий пакетик, и я уже представляю себе торопливо бегущую домой дамочку. Мне кажется, я почти слышу стук ее каблуков по асфальту.

— Почему нет звуков? — спросил я, надеясь, что ответит мне мудрая мысль, но мои ожидания не оправдались. Сопровождающая меня многоликая толпа заговорила:

— Звуки, здесь нет звуков!

— Мы ничего не слышим!

— Нам нет дела до того, что говорят люди.

— Нам важны их мысли.

— Вы слышите мысли людей? — глупо спросил я.

— Мы и есть мысли, — тут же ответили мне.

А я, дурак, ждал чудес, ждал опровержения, ведь я-то не слышал мыслей. Но я с ними говорил!

Это бессмысленно, все это глупо. Я — не мысль. Ни человеческая, ни божья. Мысли, это то, что не может существовать долго, а человек живет не мгновения или минуты — годы. Но ведь и мысли живут здесь. Теперь я знаю об этом, но никак не могу поверить...

Когда-то кто-то подумал о чем-то хорошем и вот она, радостная, улыбчивая и искрящаяся мысль шагает со мной рядом, поддерживая под руку, когда я оскальзываюсь на обледенелом асфальте. Это она уже дважды не дала мне упасть…

Но через мгновение он — человек — подумал о другом: спокойном, равнодушном, безразличном или рутинном, о том, что не сможет даже здесь обрести облик, и та, предыдущая яркая мысль будет потеряна. Возможно, человек еще не раз вспомнит о прошлой радости, обиде или горе, и мысли эти вновь на мгновения обретут Хозяев.

— Что случается, когда человек, потерявший вас, умирает? — спросил я, равнодушно оглядывая дремлющие дома.

— О да! Они умирают!

— Люди уходят навсегда!

— Они исчезают!

— Мысли, — напомнил я. — Что становится с вами?

— Мы исчезаем.

— Некому вспомнить.

— Мы не нужны…

В толпе кто-то заскулил, тихо заплакал.

Так и у нас. Человек всю свою жизнь собирает маленькие сокровища: камушки с морских берегов, монетки, принадлежащие другим народам, осколки красивого стекла, пуговицу — глаз любимого в детстве медведя; колокольчик — память о последнем школьном звонке; бирочку с номером, обозначившим время рождения ребенка. Все это — сентиментальные сокровища, которые мы храним в маленьких мешочках. Вспоминая, мы достаем их на свет, чтобы полюбоваться, вновь прикоснуться к тому, что было дорого когда-то, но стоит нам умереть, и все эти сокровища утеряют ценность, ведь у них больше не будет истории. Воспоминания умрут вместе с нами.

Так умирают мысли.

— Чего бы вы хотели? — спросил я, останавливаясь около дверей Метро. — Хотели бы быть свободными или вовсе не рождаться?

— Мы мысли, мы ждем, когда нас найдут.

— Мы мечтаем вернуться, хоть на мгновение.

— Мы мечтаем оказаться важными, а иначе зачем рождаться на свет?

— Значит, нужно, чтобы люди не думали о пустяках? — тихо спросил я. Я уже привык, что они говорят все вместе, что голоса их летят невпопад с разных сторон.

— Нет, нет!

— Пусть думают!

— Пустяки тоже бывают важными.

— Никто не знает, что через мгновение станет важнее всего.

— Пусть думают!

Я толкнул дверь, и она открылась.

— Мне и правда тут не место, — виновато сказал я. — И я не мысль Бога. Он вечен, а я умру, значит, я не мысль.

— Ты мысль, — сказали мне. — Ты умрешь потому, что он вспомнит о тебе. Ты найдешь Хозяина и вернешься к нему, но он забудет, и ты снова родишься, и будешь ждать.

— Ты тоже мысль.

Не задерживаясь более, я вошел внутрь Метро, и тяжелая дверь чувствительно толкнула меня в спину, подбадривая. Я не оглянулся, ощущая затылком десятки жадных взглядов, и пошел вперед, затаив дыхание, смело шагнул через турникет, ожидая, что железные челюсти вот-вот схватят меня за ноги, но меня пустили. Я спустился на эскалаторе вниз (он работал — тянул ступеньки в подземную глубину).

— Я человек и мне тут не место! — сказал я вслух, храбрясь, повернувшись, подошел к платформе. Прислушался.

Тихо.

Тихо.

Пронзительный ветер полетел по тоннелю, ударил в лицо, взъерошил волосы, пробирая до самых костей. Заставил поежиться. Вестник ли ты поезда?

Из темноты смотрел на меня покрасневшие зрачки светофоров.

Тихо.

Я закрыл глаза.

Я верю, что поезд придет. Мир, среди которого я стою — мир людей, но вокруг меня никого нет, и меня для них тоже нет. Только мысли… Но я не позволю превратить себя в мысль! Я хочу вернуться!

«Мне тоже помнятся такие часы, когда покидаешь пределы реального мира…»

Теперь я понял, что бурная фантазия тут ни при чем. Это потом я опишу произошедшее, и оно может показаться бредом или наивной сказкой. Но, когда это происходит, реальность по настоящему меняется, и все, что мы привыкли видеть, исчезает; обретают другой смысл поступки, слова становятся лишь звуком, а, порой, оказываются важнее действия. И мысли живут своей жизнью, говорят с тобой, дают советы, а ты понимаешь, что они не твои, что они тебе не принадлежат. Это сводит с ума.

Шум.

А ведь я долго ждал. Может быть, прошли даже годы. Я смотрю на табло, но до него далеко, цифры плывут, а мимо уже мелькают пустые, тускло освещенные вагоны.

— Остановись, — прошу я, — ну же!

Поезд замедлил бег, замер передо мной, слегка качнувшись. Я торопливо шагнул в вагон; обессилено упав на сидение, вытащил книгу. Я сел на то самое место, на котором приехал сюда, и открыл именно ту страницу, которую читал. Смогу ли я сосредоточиться на строках? Важно ли это?

Поезд тронулся, набирая разбег. Ну где же ты, та самая строчка, на которой я остановил свое чтение? Взгляд сам скользнул ниже по странице:

«Я вам расскажу, какая мне тогда привиделась картина, хотя, быть может, вы сочтете это ребячеством».

Лампы моргнули, и я поднял взгляд. Вдоль стекол побежала, замедляясь, толпа людей. Первый поезд, все спешат на работу.

Я успел выскочить прежде, чем толпа повалила внутрь вагона. По эскалатору я бежал сломя голову и, вырвавшись из плена Метро, упал в грязный сугроб и плакал, ни о чем не думая. Может, я и проспал всю ночь в темном составе, вставшем в депо. Только…

Вот такая мне привиделась картина, и не сочтите мой рассказ ребячеством.

 

_______________________________________________________________________
* Здесь и далее кавычки — А.С. Экзюпери, Планета Людей.

 

 © Евгения Федорова, 2007—2017 Главная  |  Оглавление  |  Вверх