Евгения Федорова. Потерянные мысли Главная  | Оглавление 
***

***



Я заперла за ним дверь и прошла в ванную.

Почему Он выделяет Ее среди других людей?

Она ведь прекрасно знала, с каким презрением, а иногда и ненавистью относится Он к ним. Конечно, в нем заложено уважение к женщине, но это слишком абстрактно. На самом деле, при более пристальном рассмотрении, это оказываются в лучшем случае чванливые гусыни… Впрочем, все люди разные.

Она включила воду.





Но что Он нашел в Ней? Почему уже несколько лет почти каждый день Он приходит сюда и час, а то и больше отдыхает, вытянув длинные, большие лапы и склонив косматую голову?

Она поймала себя на мысли, что думает о Нем, как о хищном звере, и улыбнулась, вспомнив пословицу: “Бодливой корове Бог рог не дал”. Слава богу, нет у него клыков, а то совсем страшно было бы.

Внимание ее привлекла крохотная черная точка. Блоха! Опять блоха! Она находила их иногда после Его ухода то в постели, то на себе.

Завернув кран, она побежала на кухню и, не зажигая света, отодвинула занавеску.

Он стоял и курил. Спина округлилась, голова была втянута в плечи. Жуткое зрелище! Хорошо, что Господь не дал клыков. А, впрочем, они и не нужны Ему. Она вспомнила Его руки. Как она их любила! Какими они могли быть нежными, как они умели ласкать! Но какими они могли быть жестокими! Длинные, сильные пальцы. Как клещи. Он мог, сжав пальцы, раздавить кость. Он с легкостью мог, схватив за горло, сломать шейные позвонки.

“Дурное дело не хитрое”, — как любил он говорить, усмехаясь.

Она опять вспомнила блоху.

Блоха… Очень странно. Где бы эти твари не обитали, они с удовольствием перебирались на нее. Когда на лето увозили в деревню собаку, и через неделю дом начинал кишеть блохами, они кусали только ее. Это было мучение. От укусов опухали ноги, а родители не верили и со всей категоричностью старых биологов заявляли, что этого не может быть. Животные блохи живут на животных и людей не кусают. А, глядя на искусанные ноги дочери, заявляли, что это аллергия, и пичкали ее “Супрастином”. “Супрастин” помогал  — чесалось меньше — но блохи продолжали кусать.

Вдруг фонарь перед домом погас. Сразу же стало темно. Хотя нет —яркий свет из окна на втором этаже блеклыми полосами падал на сугробы.

Он щелчком послал окурок через дорогу, еще больше сгорбился и вдруг, сразу как-то изменившись, прыгнул в темноту. Она успела заметить черное мохнатое тело, вытянувшееся в летящем прыжке. На крыльце за дверью серой кучкой осталась лежать его одежда. Пока что она больше не нужна. Все становится на свои места.

Она вошла в комнату и посмотрела на часы.

Ноль часов двадцать три минуты. Времени у него было достаточно. Она вспомнила все эти дурацкие сенсационные заметки в газетах с описанием загадочных насильственных смертей в Нескушном саду парка Горького. Откинув одеяло, Она посмотрела, нет ли в постели блох, и легла.

О чем это Он сегодня рассказывал? Да, о людях-львах…

Мысли текли неспешно, лениво. По всему телу разливалась приятная истома. Она зарылась в подушку, замоталась в пуховое одеяло и подумала, что не удивится, если завтра где-нибудь в Москве обнаружат труп человека, разорванного львом. А, впрочем, едва ли: техники не хватит, да и со львом, насколько Она успела рассмотреть, Он не имеет ничего общего.

Завтра, нет, уже сегодня вставать в семь.

Она еще раз проверила будильник и уснула.


****


— Ты знаешь, меня всегда удивляло то, что ты относишься ко мне… ну… как к равной, что ли.

Она задумчиво помешивала в чашке сахар, вдыхала аромат чая и думала о том, как бы осторожно довести до его сведения, что она все знает.

Он молча курил и слушал.

— Ты… Ты напоминаешь мне одновременно и ветер… буран, что ли, и ртуть, и еще какое-то оружие, острое и угловатое, ну, как трехгранный стилет.

Он удивленно приподнял левую бровь.

Чушь какая-то получается, — подумала Она.

— Знаешь, я все видела… Я давно догадывалась об… Понимаешь, эти блохи…

А дальше они обменялись лишь парой фраз, называя вещи своими именами. Глаза его изменились, они стали прозрачными и безжалостными. Хищные глаза с узким зрачком.

— Да, очень приятно уничтожать эту заносчивую мразь, липкую и зловонную, самоуверенную и тупую. И сколько бы я не резвился в Нескушном саду, всегда находятся безмозглые скоты, которые с перепоя идут туда развлекаться. Я обеспечиваю им острые ощущения до конца их уже не столь уж продолжительной, заплесневелой жизни…

При этом глаза его продолжали меняться. Они стали совсем бездонными, как бы выцветшими, и только из глубины шли парализующая ненависть и презрение. Спина сгорбилась, пальцы напряглись. Он весь как-то подобрался.

Она посмотрела на его пальцы. Они были готовы к тому, чтобы рвать, раздирать, душить…

Она опустила глаза и еще раз помешала ложкой чай.

А вдруг не удержится, забудется и кинется?

Она не испугалась этой мысли, а просто как-то внутренне собралась и замерла, готовая дать отпор. Верхняя губа ее слегка дрогнула, блеснули острые ровные зубы. Она поймала себя на этом движении и тут же плотно сжала губы.

Этого еще не хватало. Еще немного, и зарычала бы. Совсем озвереешь рядом с таким вепрем.

Она подняла глаза на Него.

Он усмехнулся:

— Во-во. Теперь понятно?

А я и без тебя все знаю, — подумала она.

Вспомнился Булгаков, сцена перестрелки в проклятой квартире на Садовой. “Ворон ворону глаз не выклюет”.

Вспомнила, как Он просто и безапелляционно сблизился с ней, гордой, агрессивно охраняющей свое одиночество. Вошел в ее жизнь и пошел рядом, охраняя от бед и принимая на себя ее трудности. Была у него в обращении с ней и твердость, и гибкость. Потому, наверное, они никогда не ссорились. Вообще, в Нем было то, чего тщетно ищут женщины в мужчинах-людях.


*****


Наступил новый год. Незаметно пролетел январь. В середине февраля наступила оттепель, а в марте снег уже начал понемногу сходить. Дни стали заметно длиннее и, хотя по-прежнему в девять вечера было уже темно, но за домом на деревенской горке, покрытой льдом, до десяти не смолкал детский визг, и веселые меховые клубки со смехом скатывались друг за другом на громыхающих фанерках.

Но когда часы показывали за полночь, улицы пустели.

Было темно. С неба падал густой мокрый снег. Такой густой, что в двух шагах ничего не было видно. Они стояли рядом под распахнутым окном, с любопытством и нежностью рассматривая друг друга.

Он был огромный, черный, поджарый, на высоких жилистых лапах, которые оставляли на снегу внушительные следы. Она терлась об него головой, боком, и от их шерсти с сухим потрескиванием летели голубоватые искры.

И борода, и усы и даже бакенбарды — все на месте. Она довольно мурлыкнула. Вот только седины слишком много, но в этом обличии он выглядит значительно моложе.

Они стояли рядом, а снег все сыпался и сыпался. Он с восхищением смотрел на ее гибкое, стройное тело, высокие сильные ноги. Она казалась совсем подростком, если бы не седы волоски на плечах и спине.

— Уйдем! Уйдем отсюда вместе! Ты же знаешь, что нам не место среди этого вонючего болта. Наши ноги еще достаточно крепки, а на земле еще, слава Богу, есть добрые леса! — он заглянул ей в глаза.

Бедняга, — подумала она. — Ведь интеллект-то у тебя остался человеческий. Трудно тебе будет в лесах без Бунина и Куприна, Стругацких, Оруэлла и остальных.

— Уйдем!

Он прыгнул в сторону, приглашая следовать за ним. Она рванулась. Снег, простор, свобода!

Что-то внутри распахнулось. И тут же захлопнулось. Она вспомнила своего белоснежного детеныша, который се5йчас мирно посапывает в своей мягкой кроватке. Утром он проснется и будет звать маму. Он будет ходить по комнате и тихо всхлипывать, не понимая, куда же Она делась.

— Нет, я не одна. Я должна быть здесь.

Он вздохнул. Он понимал и в душе радовался за нее. Так и должно быть.

Он прислонился лбом к ее лбу и постоял так совсем немного. Потом прыгнул в темноту. Снег. Снег. Пелена снега…

Она одним прыжком взлетела на почти трехметровую высоту к своему окну. Задержавшись на подоконнике, мягко спрыгнула на паркет. Постояла. Думать ни о чем не хотелось. А надо. Надо, наконец, закрыть окно. Правда, цветы все равно замерзли…

В доме тишина. Мерно тикают часы на стене. Завтра, нет, сегодня вставать в семь. Надо поспать.

Она свернулась клубком на подушках. Утром, замерзнув без шкуры, она заберется под пуховое одеяло. И все будет как раньше.

Она вытянула, потягиваясь, когтистую лапу. Конечно, Он придет. Не потому, что Ему будет не хватать Ее, и не из-за того, что он оставил здесь своих детей. Нет! Он должен быть здесь, среди людей. В этом — Его проклятье.

Шебуршащий по стеклу снег убаюкивал.

А где-то огромными скачками мчался Он. Быстрей, еще быстрей! Он тоже знал, что вернется, но сейчас он был свободен, здоров и силен, и ничто на свете не могло остановить его стремительный бег.

 

 © Евгения Федорова, 2007—2017 Главная  |  Оглавление  |  Вверх